Ада, или Отрада

наше осознание собственного бытия - это не точка в вечности, но щель, трещина, расселина, проходящая по всей ширине метафизического времени, делящая его на две половины и сияющая неважно насколько узкой полоской между задней и передней панелями. Вот почему, господин Рак, мы можем говорить о прошлом и, менее определенно, хотя и в том же привычном значении, о будущем, но попросту неспособны представить второе небытие, вторую пустоту, второй пробел.

Фигура Вана на сцене проделывала то же, что позднее станут проделывать фигуры его речи - чудеса акробатики, о которых никто не подозревал и от которых у детишек темнеет в глазах.

но и подчерки вал философские и нравственные различия между сокру шительной силой самонадругательства и ошеломляющей нежностью выраженной и разделенной любви.

...когда он был bambin angélique, обожавший à neuf ans - такой милый! - Жильберту Сван et la Lesbie de Catulle (и который уже тогда научился, совершенно самостоятельно, избывать свое обожание, как только керосиновая лампа в кулаке его чернокожей няньки уплывала из подвижной спальни).

...между ним, неуклюжим школьником с задатками гения, и этой развитой не по годам, возомнившей о себе, неприступной девочкой пролегала толща света и завеса тени, которые никакая сила не могла ни преодолеть, ни прервать.

Ее встреча с бароном д'О., явившемся с бо- ковой аллеи, при шпорах и в зеленом фраке, каким-то образом прошла мимо сознания Демона, настолько его поразило мимолетное чудо этой короткой бездны аб- солютной реальности между двух фальшивых вспышек сфальсифицированной жизни.

А вот и они, два скалистых холма, увенчанных коронами руин, которые я сохраняю в памяти семнадцать лет с романтичной живостью декалькоманиака, хотя, признаюсь, не с совершенной точностью: память обожает отсебятину; но легкое искажение теперь подправлено, и этот акт художественной ретуши усиливает укол Настоящего.

Он простил ее. Он обожал ее. Он мечтал на ней жениться - при условии, что она немедленно покончит со своей театральной «карьерой». Он обличал посредственность ее дарования и вульгарность ее окружения, она же в ответ кричала, что он чудовище и дьявол,

В их прошлые свидания скованность, привычная, как тупая боль после глубоких ран, нанесенных хирургическим вмешательством судьбы, очень скоро поглощалась любовным жаром, и само бурление жизни снова и снова выручало их.

Уже очень давно она внушила себе, что если заставит мужчину, в которого глупо, но непоправимо влюблена, переспать с ней хотя бы один раз, то ей каким-то чудом, с помощью какого-то редкостного содействия со стороны природы удастся превратить краткое тактильное событие в вечную духовную связь;

Его познания в физике, механике и тому подобных вещах ограничивались царапинами на доске частной школы.

Знаешь (ищет платок под подушкой), когда дети еще такие малютки, мы не можем и помыслить прожить без них даже два дня, а потом мы живем–сначала две недели, затем–месяцы, серые годы, целые черные десятилетия, а там и opéra bouffe христианской вечности.

<...> казался таким же занудным, как и дождь, косые параллельные струи которого, походившие на карандашную штриховку, хорошо были видны на темном фоне лиственничной плантации <...>

Сады и виноградники в тот год были особенно живописны; и Бена Райта рассчитали после того, как он позволил себе испустить ветры, отвозя Марину и м-ль Ларивьер домой с праздника Виноградного Урожая в Брантоме, вблизи Ладоры.

История давно уже заменила апеллирование к «божественному праву» здравым смыслом и научно-популярными воззрениями.

Темно-карие радужки ее серьезных глаз отличались загадочной матовостью, напоминавшей взгляд восточной гипнотизерши (с рекламной изнанки журнала), и, казалось, помещались чуть выше обычного, из-за чего, когда она глядела прямо на вас, между их нижним краем и влажным нижним веком качалась серповидная люлька белизны.

Свободный крой его одежд не укрывал его надежд <...>