Цитаты из книги Laurus

Иногда в этих глазах сквозила грусть. Уединенное существование с Арсением было, безусловно, ее счастьем. Но было и чем-то другим, что становилось с каждым днем заметнее. Арсений, казавшийся ей всем миром, заменить целого мира все-таки не мог. Чувство оторванности от общей жизни рождало в Устине беспокойство. И Арсений это видел.

• Я слышал, как вы говорили о смерти. Вы, русские, очень любите говорить о смерти. И это отвлекает вас от устройства жизни.
  - А разве в Польше не умирают?
  - Умирают, конечно, но всё реже и реже.

Арсений не просил у нее прощения, потому что не считал себя вправе быть прощенным. Он просто просил ее об участии в важном деле и надеялся, что она не откажет. Но Устина молчала. В ее молчании он почувствовал сомнение.

При этом жители Зары не были склонны откладывать дело на потом, поскольку им было известно, что время – главный враг решимости.

По народным представлениям, не изжившие своего срока, отошедшие без исповеди, без правильного похоронного обряда не умирают окончательно, остаются в некой промежуточной сфере «между» тем и этим мирами. Таких покойников опасаются, полагая, что они могут вредить живым [Зеленин, с. 39–73].

Делая «невозможным чье-либо иное присутствие», они отсекают себя не только от мира людей, но и от Бога. Они признают только друг друга. Такая изоляция — род гордыни, даже если они сами этого не осознают, а гордыня, как известно, смертный грех. Они «были две половины целого, и любое прибавление казалось Арсению не просто избыточным — недопустимым» [Водолазкин 2014, с. 77].

«В руце Твои предаю дух мой, Ты же мя помилуй и живот вечный даруй ми. Аминь» - слова Христофора.

«Проводивший дни жизни своей в доме у кладбища, дни своей смерти он будет проводить на кладбище у дома. Убежден, что подобная симметрия покойным только приветствуется».

Время от времени высказывается даже мысль, что даровавший исцеления не мог умереть, как все прочие. Такое мнение основано на том, что тело его после смерти не имело следов тления. Лежа много дней под открытым небом, оно сохраняло свой прежний вид. А потом исчезло, будто его обладатель устал лежать. Встал и ушел.

Поскольку по смерти не преданное земле тело героя не подвергается тлению, а затем исчезает, можно предполагать, что герой достигает цели своей жизни — спасения души любимой женщины, а также и души собственной.

Арсений взял младенца на руки, посидел с ним до утра и умер. Он знал, что умрет и заранее просил, чтобы его не хоронили, а бросили тело на растерзание зверям в болото – так поступали многие схимники.

От тела усопшего святого исходило благоухание. На месте его кончины собрались тысячи людей.

Фрол занимался тем, что кидался камнями в стены домов – так он разгонял окопавшихся там бесам. Иногда удивлялись, почему он кидает камни в дома хороших людей, а в дома явных грешников не бросает. А дело было в том, что у грешников бесы жили внутри дома, куда Фролу ходу не было, а у праведных людей бесы жили около дома, а в дом зайти не могли.

Нельзя думать лишь о здоровье, не помышляя о молитве и покаянии (перифраза). В Рукиной слободке уже давно считали, что только оплаченный труд приносит результаты. Даже если это труд исцеления. И как же тут не воспеть освобождение, которое днесь для меня наступает? ... Не скорби, Лавре, ибо недолго тебе оставаться запертым во времени.

Юродиевый Фома: Исцеляй болящих, принимая их грехи на себя. Как ты, надеюсь, понимаешь, для такого лечения не требуются травы.

... Про мою болезнь еще никто не знает, ноя уже начинаю задыхаться. Ты задыхаешься от грехов своих ответил Арсений.

Фома: Посмотри на себя, Арсение. Ты и есть юродиевый, иже избра себе житие буйственное и от человек уничиженное. Фома: Молись о ней и о себе. Будь ею и собой одновременно. Быть благочестивым легко и приятно, ты же будь ненавидим. Фома размахнулся и ударил Арсения по лицу. ... Откажись от своей личности.

Это были руки музыканта, которому достался в дар самый удивительный из инструментов - человеческое тело.

Знаешь, со всем этим барахлом мы вослед за вознесшимся Спасителем не вознесемся. У человека, любовь моя, много ненужного имущества и привязанностей, которые тянут вниз.