Цитаты из книги Laurus

Виденные им события касались историй отдельных людей, из которых, думалось Амброджо, и слагается в конечном счете история всеобщая.

В лето 6967 (читал Амброджо) грядет рожество Антихристово, и будет в рожении его трус, иже николиже не бывал прежде времени сего окаянного и лютого, и будет плач велик тогда по всей земли вселеньской.

• Скажи, Амбриджо, твой дар предвидения говорил тебе, что мы спасёмся?
  - Труднее всего, Арсения, предвидеть собственную жизнь. И это - хорошо. А на спасение, я, конечно, надеялся. Уж если не на этом свете, так на том.
  

Можно сказать и так. Только память не долж на быть слишком длинной. Это, знаешь, тоже ни к чему. Нужно ведь что-то и забывать.

Его не отговаривали. В известном смысле всем было легче оттого, что он остается в Христофоровом доме. Знакомое и привычное обиталище лекаря таким образом сохранялось. Продолжая выдавать необходимые снадобья из Христофоро-ва дома, Арсений и сам в глазах людей незаметно становился Христофором. И даже путь, который слободским приходилось проделывать для получения лекарства, окупался твердым осознанием того, что все продолжает оставаться на своих местах.

.... двидения рук стали плавны, жесты - выразительны. Это были руки музыканта, которому достался в дар са мый удивительный из инструментов человечес кое тело. Прикасаясь к телу больного, руки Арсения теряли материальность, они словно струились. В них было что-то родниковое, остужающее.

Глядя на Устину, Арсений не опускал глаз. Он удивлялся, что им нетрудно выдерживать взгляды друг друга. Что протянувшаяся между ними нить выше чувства неловкости. Любовался рыжим свечением. Тем, как на ключице поднималась и опускалась в такт дыханию льняная веревка креста. Это было единственным, что на Устине оставалось своего.

Иногда в этих глазах сквозила грусть. Уединенное существование с Арсением было, безусловно, ее счастьем. Но было и чем-то другим, что становилось с каждым днем заметнее. Арсений, казавшийся ей всем миром, заменить целого мира все-таки не мог. Чувство оторванности от общей жизни рождало в Устине беспокойство. И Арсений это видел.

• Я слышал, как вы говорили о смерти. Вы, русские, очень любите говорить о смерти. И это отвлекает вас от устройства жизни.
  - А разве в Польше не умирают?
  - Умирают, конечно, но всё реже и реже.

Арсений не просил у нее прощения, потому что не считал себя вправе быть прощенным. Он просто просил ее об участии в важном деле и надеялся, что она не откажет. Но Устина молчала. В ее молчании он почувствовал сомнение.

При этом жители Зары не были склонны откладывать дело на потом, поскольку им было известно, что время – главный враг решимости.

По народным представлениям, не изжившие своего срока, отошедшие без исповеди, без правильного похоронного обряда не умирают окончательно, остаются в некой промежуточной сфере «между» тем и этим мирами. Таких покойников опасаются, полагая, что они могут вредить живым [Зеленин, с. 39–73].

Делая «невозможным чье-либо иное присутствие», они отсекают себя не только от мира людей, но и от Бога. Они признают только друг друга. Такая изоляция — род гордыни, даже если они сами этого не осознают, а гордыня, как известно, смертный грех. Они «были две половины целого, и любое прибавление казалось Арсению не просто избыточным — недопустимым» [Водолазкин 2014, с. 77].

«В руце Твои предаю дух мой, Ты же мя помилуй и живот вечный даруй ми. Аминь» - слова Христофора.

«Проводивший дни жизни своей в доме у кладбища, дни своей смерти он будет проводить на кладбище у дома. Убежден, что подобная симметрия покойным только приветствуется».

Время от времени высказывается даже мысль, что даровавший исцеления не мог умереть, как все прочие. Такое мнение основано на том, что тело его после смерти не имело следов тления. Лежа много дней под открытым небом, оно сохраняло свой прежний вид. А потом исчезло, будто его обладатель устал лежать. Встал и ушел.

Поскольку по смерти не преданное земле тело героя не подвергается тлению, а затем исчезает, можно предполагать, что герой достигает цели своей жизни — спасения души любимой женщины, а также и души собственной.

Арсений взял младенца на руки, посидел с ним до утра и умер. Он знал, что умрет и заранее просил, чтобы его не хоронили, а бросили тело на растерзание зверям в болото – так поступали многие схимники.

От тела усопшего святого исходило благоухание. На месте его кончины собрались тысячи людей.