Цитаты из книги Laurus

Жители ближних и дальних деревень не то чтобы радуются случившемуся, просто их нелепая, погрязшая в изменах и склоках жизнь кажется им теперь немного лучше.

Понимаешь, сказал он Устине, в дальней келье плоть моя отогревается и начинает выдвигать свои требования. Тут ведь, любовь моя, только начни. Дашь ей палец, а она отхватит целую руку. Лучше уж, любовь моя, побуду я на свежем воздухе.

"Я тебя не стесняюсь, сказала она как-то. Это мне самой удивительно.
В болезни плоть теряет свою греховность, ответил, подумав, Арсений. Становится ясно, что она - всего лишь оболочка. И её не приходится стесняться.
Я тебя не стесняюсь, сказала Ксения в другой раз, потому что ты стал мне близким человеком."

"Возвращаться, Лавре, свойственно не только птицам, но и людям, сказал однажды Христофор. Должна быть в жизни какая-то завершенность."

"Помни, Амвросие, что повторения даны для преодоления времени и нашего спасения.
Ты хочешь сказать, что я снова встречу Устану?
Я хочу сказать, что непоправимых вещей нет. "

"Но разве не к гармонии покоя стремились праведники, спросил Арсений.
Они шли через веру, ответил старец. И вера их была столь сильной, что превращалась в знание. "

Мы заперты во времени из-за слабости нашей.

... главным, - он никогда еще не был на католической мессе Впечатление двойственное, сообщил Арсений Устине из собора Святого Стефана. С одной стороны, ощущение чего-то родного, потому что у нас общие корни. С другой - я не чувствую себя здесь дома, ибо наши пути разошлись. Наш Бог ближе и теплее, их же выше и величественнее. Возмож но, это впечатление поверхностно и вызвано, любовь моя, незнанием латыни. Но за все время службы я так и не определил, знают ли ее сами австрийцы.

Виденные им события касались историй отдельных людей, из которых, думалось Амброджо, и слагается в конечном счете история всеобщая.

В лето 6967 (читал Амброджо) грядет рожество Антихристово, и будет в рожении его трус, иже николиже не бывал прежде времени сего окаянного и лютого, и будет плач велик тогда по всей земли вселеньской.

• Скажи, Амбриджо, твой дар предвидения говорил тебе, что мы спасёмся?
  - Труднее всего, Арсения, предвидеть собственную жизнь. И это - хорошо. А на спасение, я, конечно, надеялся. Уж если не на этом свете, так на том.
  

Можно сказать и так. Только память не долж на быть слишком длинной. Это, знаешь, тоже ни к чему. Нужно ведь что-то и забывать.

Его не отговаривали. В известном смысле всем было легче оттого, что он остается в Христофоровом доме. Знакомое и привычное обиталище лекаря таким образом сохранялось. Продолжая выдавать необходимые снадобья из Христофоро-ва дома, Арсений и сам в глазах людей незаметно становился Христофором. И даже путь, который слободским приходилось проделывать для получения лекарства, окупался твердым осознанием того, что все продолжает оставаться на своих местах.

.... двидения рук стали плавны, жесты - выразительны. Это были руки музыканта, которому достался в дар са мый удивительный из инструментов человечес кое тело. Прикасаясь к телу больного, руки Арсения теряли материальность, они словно струились. В них было что-то родниковое, остужающее.

Глядя на Устину, Арсений не опускал глаз. Он удивлялся, что им нетрудно выдерживать взгляды друг друга. Что протянувшаяся между ними нить выше чувства неловкости. Любовался рыжим свечением. Тем, как на ключице поднималась и опускалась в такт дыханию льняная веревка креста. Это было единственным, что на Устине оставалось своего.