Король воронов

Ноа Жерни умер.

Это всё, что осталось.

Такова была правда.

Блу было наплевать, что он — оно — Ноа был странным, разложившимся и пугающим. Она знала, что он — оно — Ноа был странным, разложившимся и пугающим, и она знала, что всё равно любила его.

Она обняла это. Его. Ноа. И её не заботило, что он больше не человек. Она продолжит называть, чем бы оно ни было, «Ноа», пока оно будет хотеть, чтобы его так звали. И она была рада, что он мог читать её мысли, потому что именно сейчас ей хотелось, чтобы он знал, как глубоко она в это верила.

Кайла считала, что Гвенллиан пела и изъяснялась загадками из-за того, что была заживо захоронена на шестьсот лет. Но, глядя сейчас в её радостно блестящие глаза, вспоминая, как она была захоронена заживо за попытку заколоть поэта Оуэна Глендовера, Блу подумала, насколько велика вероятность того, что Гвенллиан всегда была такой.

Она сердито посмотрела на Гвенллиан. Блу была очень короткая, а Гвенллиан очень длинная, но Блу очень хотелось сердито смотреть на Гвенллиан, и Гвенллиан, казалось, была полна решимости добиться того, чтобы на неё так смотрели, так что они обе получили желаемое.

— Ты говоришь как Артемус.

— Вот не знала. — Блу попыталась не выглядеть обиженной, но таковой была. Она не ожидала, что Артемус заполнит зияющую дыру в её сердце, но она также не думала, что он просто запрётся в кладовке.

Она ещё никогда не видела его таким оживлённым. Безусловно, эта весело болтающая версия Ноа была ближе всего к его живой версии, студенту-скейтбордисту из Аглионбая с ярко-красным мустангом. Её поразило осознание того, что, скорее всего, будь он жив, они никогда бы не подружились. Он не был ужасным. Просто юным в том смысле, в каком она никогда не была. Это была неприятная мимолётная мысль.

Иногда немного жутко дружить с мертвецом.

Блу Сарджент выгнали из школы.

Всего на день. Двадцать четыре часа, как предполагалось, должны излечить её от умышленного уничтожения школьного имущества и, откровенно говоря, удивительно скверного поведения.

«Нет ничего невозможного», — произнёс лес или тьма, или Ронан.

Прижавшись щекой к прохладной почве, он тянулся дальше в землю. Кончики пальцев задевали личинки и дождевых червей, кротов и змей. Личинки раскручивались, когда он миновал их. Дождевые черви вливались в это путешествие. Мех кротов прижимался к нему. Змеи обматывали его руки. Он был всеми ими.

— Вставай, — велела Девочка-Сиротка на латыни.

— Нет, — ответил он.

— Тебя поймали? — спросила она.

— Я не хочу уходить.

— Я хочу.

Лес был Ронаном.

Он лежал лицом в грязи, раскинув руки, пальцами зарывшись в почву за силой энергетической линии. От него пахло падающими и горящими листьями, смертью и возрождением. Воздух был его кровью. Голоса, бубнящие что-то ему из ветвей, были его собственными, эхом повторяющими самих себя. «Ронан, опять Ронан. Ронан снова. И ещё раз Ронан».

Ронан улыбнулся этой мысли, внезапно почувствовав себя нелепым, ленивым и безрассудным.

И хотя половина этого странного стада заснёт, если он умрёт, пока он был здесь, пока он вдыхал и выдыхал, он был королём.

«Грезящие относятся к классу оружие».

Время текло тут по своим законам. День в Аглионбае был разбит на чётко очерченные фрагменты, которые не имели значения, и разговоры, которые не оставались в памяти. Но тот же день, проведённый в Барнс, протекал с ленивой самоуверенностью, наполненный в четыре раза большим количеством вещей. Чтением на подоконнике, просмотром старых фильмов в гостиной, ленивой починкой хлопающей сарайной двери. Часы здесь длились столько, сколько им было нужно.

Это принадлежало ему. Причудливое, бесполезное, но прекрасное.

— Подай мне пиджак, какашка? — обратился он к птице. Она же в ответ на просьбу ткнула клювом механизм стеклоподъемника, чтобы он взял одежду сам.

— Посмотри вокруг. Ты видишь Ронана? Ему всё равно. Что бы ты ни пытался засунуть ему в глотку, все равно оставит его голодным.