Король воронов

«Нечто большее» , по определению, всегда отличается от того, что ты держишь в руке.

Ганси не знал как к этому относится. Ему открыли секрет, а он понятия не имел, почему. Он не знал, чего хотел Генри от него. У Ганси было наготове столько реакций, которые он мог выдать, - сочувствие, совет, тревога, поддержка, негодование, сожаление, - но он не знал, какая комбинация требуется. Ганси привык знать. Он не думал, впрочем, что Генри в чем-то нуждался...

Это была неведомая земля без карты.

Они смотрели друг на друга - оба в ярости. Блу чувствовала, что ядовитые слова выстраиваются в очередь и бурлят, как сок на том дереве. Она ничего не собиралась говорить. Не собиралась. У Адама губы сделались совсем тонкими, словно он хотел выплюнуть язвительную реплику, но в конце концов он просто схватил ключи со стола и вышел из ресторана.

Аврора пожала плечами. Решение проблемы для неё заключалось в том, чтобы найти человека, способного решить проблему.

Он не сказал, что единственный настоящий кошмар заключался в невозможности сделать ничего, а это, по крайней мере, было хоть что-то.

Голова чересчур мудра. Огонь - в сердце.

Сомневаюсь, что можно просто всучить человеку ребёнка и ожидать что он будет в восторге.

Почему мы дышим? Из любви к воздуху? Нет, чтобы не задохнуться. Зачем едим? Чтобы не умереть с голоду. Откуда я знаю, что это любовь? Потому что поговорив с ней, я способен уснуть.

Голова слишком благоразумна. Сердце — абсолютное пламя.

Адам весело улыбнулся. Ронан бы начинал войны или сжигал города ради этой искренней улыбки, гибкой и добродушной.

-Подумать только, ты бы мог приснить лекарство от рака, - сказала Блу.
-Слушай, Сарджент, - огрызнулся Ронан, - вчера вечером я собирался приснить тебе глазную мазь, потому что, очевидно, от современных лекарств нет ни хрена толку, но в четвёртом кругу ада смертельно опасная змея чуть не откусила мне жопу, поэтому не стоит благодарности.
Блу была явно тронута.
-Спасибо, чувак.
-Да не за что, детка.

В башню с надписью "постоянство" ударяли молнии

"Here is what I have learned," Henry said. "If you cannot be unaftaid -"
There was a place where terror stopped and became nothingness. But today, in this hole, with an insect on his skin, with a promise that he was to die soon, the nothingness never came.
Henry finished, "- to be afraid and happy."