Вечная мерзлота

- Вы совершили трудовой подвиг - мы вас наградили, теперь вы пойманы на предательстве - мы наказываем!

Настоящая культура не имеет национальности!

- Не одиноко вам здесь? Зима длинная…

- Одиноко бывает, когда предают. Когда ты один, это невозможно. - Григорий замолчал, закрыл глаза, потом повернулся, вглядываясь в Сан Саныча. - Вы недавно остро чувствовали предательство людей, поэтому вам одиноко…

… когда люди друг другу люди, тогда все путём идёт.

Конечно, это была странная, искусственная жизнь, она говорила только о том, что человек может приспособиться почти к любым условиям.

- Ну... если бы, да кабы... так уж устроено. Одни бьют, другие согласны! - Он неторопливо выдохнул дым. -Оно и у людей так ё!

На фронте еще хуже было, чем здесь! Столько подлости, сколько на войне, нигде нет! Это только в кино умные да храбрые побеждают, там жестокость побеждает и злоба!

Наш народ кормить бы получше да не обижать… Не надо его в тюрьму сажать!

Как Ваня ни старайся, никогда уркам не приговорить, а ему не убить столько безвинных людей, сколько приговорил и убил тот, кому всей страной лизали сейчас жопу.

Енисей был безразличен к человеку. Он совсем не был красив, как не может быть красивым угрюмый и опасный мужик. Просто иногда он бывал спокойным.

Никто и никогда не сможет этого рассказать. А если и сможет, то его не будут слушать. Людям не нужны такие знания – применить они их не могут, а сопереживать лагерное существование… это непосильно для человеческой психики. – Горчаков замолчал, покуривая. – Если вдумываться в это существование как следует, с помойками, дохлыми кошками и тем, как люди до этого доходят, то это непосильно, а если не вдумываться – то какой смысл рассказывать?!

"....а над вахтой написать нетленную сталинскую мудрость, украшающую ворота всех лагерей от Днепра до Амура: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства!»
Так начиналась Великая Сталинская Магистраль.

Жизнь, а это и была его жизнь, текла мимо, ни о чем у него не интересуясь. Он прижился в лагере, как приживается бродячая собачонка возле столовой. Не нарушал примитивных законов жизни за колючкой, а там, где нарушал, точно чувствовал границы, за которые нельзя.

Одноколейный железнодорожный путь начинался почти в середине поселка, и Ермаково выглядело как железнодорожная станция с разъездами и семафорами. Две ветки подходили к Енисею, третья вела к депо. Ни причала для парома, ни железнодорожной станции пока не было, и люди не знали, зачем все эти пути, через которые им приходилось перебираться, ломая ноги. Вдоль насыпей валялся строительный хлам, к нему ермаковцы добавляли и нестроительный, и возникали свалки с воронами и тощими собаками.

Часто трус, дурак и подлец жили в одной шкуре.

– Тут полкамеры таких, как ты. Вон директор завода с Дальнего Востока. Вся грудь в орденах. Обвиняют, что передал в Америку ценные сведения по оборудованию. А оборудование это было получено из Америки. Он сначала над ними смеялся, дураками и врагами обзывал, теперь уже не смеется – меньше двадцати ему не дадут. А тот парнишка, что к блатарям клеится, тот за дело – прямо как у Чехова, гайки с путей воровал и к неводу привязывал. А это сегодня тоже пятьдесят восьмая, пункт девять. Диверсант!

- Ничего, люди все вспомнят. И все расскажут… - Сан Саныч подумал о чем-то. - Если другие люди слушать все это захотят.

Люди жили, люди будут жить. Пока есть любовь, никакая дурная сила им не страшна!