Степь

Да-а-а… Непростой рассказ написал Антон Павлович. Хотя сюжет достаточно прост. После окончания заседания суда его председатель хочет записать своё особое мнение. Другие участники суда ждут, когда же он закончит, чтобы вместе ехать обедать, так как они припозднились, и давно уже пора поесть.

Есть такие произведения, которые не надо читать перед сном. Они своим закрученным сюжетом, динамичным развитием событий сильно возбуждают читателя. В результате не удаётся оторваться от чтения, невозможно заснуть от нервного перенапряжения. Если в книге присутствует гора трупов, обилие расчленёнки, плюс неуловимый и кровожадный маньяк, подобное чтение тоже может сказаться на настроении читающего – нервы начнут пошаливать, кругом угрозы будут мерещиться…

Данный рассказ Чехова из разряда тех, что нельзя читать на голодный желудок. Почему? Потому, что добрую половину его составляет описание аппетитнейших блюд, изысканных кушаний. Вот небольшой отрывок из речи секретаря суда Жилина –
«Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот этак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком... Два куска съел, а третий к щам приберег… Как только кончили с кулебякой, так сейчас же, чтоб аппетита не перебить, велите щи подавать... Щи должны быть горячие, огневые. Но лучше всего, благодетель мой, борщок из свеклы на хохлацкий манер, с ветчинкой и с сосисками. К нему подаются сметана и свежая петрушечка с укропцем».

Если после подобных описаний у вас слюна не начинает выделяться… Значит, вы сыты. Но это только десятая часть умопомрачительного рассказа Жилина. А двигало этим чиновником, как мне кажется, желание во что бы то не стало не допустить написание председателем суда, Петром Николаевичем, своего особого мнения. Вот он и начал свои убийственные речи об очень вкусных угощениях, когда у присутствующих сводит желудки от пропущенного вовремя обеда. Все ждут председателя суда, а он не может закончить своё особое мнение, так как тоже отвлекается на сладкий голос секретаря – «Если взять молодую утку, которая только что в первые морозы ледку хватила, да изжарить ее на противне вместе с картошкой, да чтоб картошка была мелко нарезана, да подрумянилась бы, да чтоб утиным жиром пропиталась, да чтоб...»

От подобных слов голодный Петр Николаевич портит лист за листом, не в состоянии сосредоточиться. А присутствующие при этом судебные работники не выдерживают этой гастрономической пытки и по одному убегают на обед, не в силах справиться с искушением. Издевательство Жилина продолжается до тех пор, пока Петр Николаевич не может больше думать ни о чём кроме еды, поэтому срывается с места – «Председатель вскочил, швырнул в сторону перо и обеими руками ухватился за шляпу».

Фраза – «Во время запеканки хорошо сигарку выкурить и кольца пускать, и в это время в голову приходят такие мечтательные мысли, будто вы генералиссимус или женаты на первейшей красавице в мире, и будто эта красавица плавает целый день перед вашими окнами в этаком бассейне с золотыми рыбками. Она плавает, а вы ей: "Душенька, иди поцелуй меня!»

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 463

Несмотря на общие черты и характер празднования свадьбы, в разных слоях российского общества этот обряд имеет свои особенности. Если в описании мещанской свадьбы у Чехова преобладают яркие и сочные сатирические ноты, своеобразные типажи обывателей, обязательны свадебный генерал и, конечно же, драка или какой-нибудь скандал! Но в данном рассказе преобладают мягкие полутона, лёгкие юмористические нотки, привлекательные провинциальные образы.

Отставной подполковник Ефим Петрович и его жена Дарья Даниловна выдают замуж младшую свою дочь Любочку. Сыновья их женились раньше, и вот последняя свадьба в родительском доме. Весь сюжет рассказа будет развиваться только в его стенах. Поначалу все суетятся, торопятся… Как же – «Жених уже в церкви!» Поэтому срочные последние приготовления наряженной невесты. Ефим Петрович берёт образ, Дарья Даниловна хлеб-соль. Начинается благословение.

«Невеста Любочка бесшумно, как тень, опускается перед отцом на колени, и ее фата волнуется при этом и цепляется за цветы, разбросанные по платью, и из прически выбивается несколько шпилек. Поклонившись образу и поцеловавшись с отцом, который еще сильнее надувает щеки, Любочка опускается перед матерью; фата ее опять цепляется, и две барышни, взволнованные, подбегают к ней, обдергивают, поправляют, прикалывают булавками...»

Затем опять суета, сборы в церковь, рассаживание в экипажи. И снова всё в доме затихает. В отличие от католической традиции, где отец ведёт дочь-невесту к алтарю, православный Ефим Петрович с супругой даже не едут на венчание в церковь, а остаются дома, чтобы ничего не упустить в подготовке свадебного торжества. Точнее Дарья Даниловна стремится всё проверить. А Ефим Петрович после наступившей паузы, вследствие его ненужности в данный момент разговаривает с музыкантами. С их «старшим» Осиповым он знаком ещё со своей свадьбы.

Но налетает Дарья Даниловна, чтобы муж срочно разобрался с ромом. Он идёт на кухню, где, разговорившись с поварами, напрочь забывает о поручении жены. Все разговоры о дочке – «…была одна дочка, да и ту отдаем. Человек он образованный, говорит по-французски... Только вот попивает, но кто нынче не пьет? Все пьют».

Спокойную размеренную подготовку опять нарушает суета, возникшая из-за тревожного голоса – «Едут! Едут! Батюшка Ефим Петрович, едут!» Дальше всех увлекает свадебная карусель – «…раздается оглушительный, дикий, неистовый марш. Воздух оглашается восклицаниями, поцелуями, хлопают пробки, у лакеев лица строгие...» И продолжение уже настоящего свадебного веселья, где только «Любочка и ее супруг, солидный господин в золотых очках, ошеломлены. Оглушительная музыка, яркий свет, всеобщее внимание, масса незнакомых лиц угнетают их... Они тупо глядят по сторонам, ничего не видят, ничего не понимают». Кто был женихом или невестой, прекрасно помнят (некоторые ничего не помнят), что свадьба (обычная с большим количеством знакомых, отдалённо знакомых и совсем незнакомых гостей) серьёзное испытание для молодых.

Милая и такая знакомая свадьба, прекрасно и с добрыми чувствами описанная Чеховым.

Фраза - «Ефим Петрович напивается окончательно и уже никого не узнает; ему кажется, что он не у себя дома, а в гостях, что его обидели; он в передней надевает пальто и шапку и, отыскивая свои калоши, кричит хриплым голосом:

• Не желаю я тут больше оставаться! Вы все подлецы! Негодяи! Я вас выведу на чистую воду! А возле стоит жена и говорит ему:
• Уймись, безбожная твоя душа! Уймись, истукан, ирод, наказание мое!»

  Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 450

Военная жизнь штабс-капитана Рябовича сера и однообразна, словно бесконечная череда пасмурных осенних дней. Служба в артиллерийской бригаде - это всё, что есть в его серой обыденности. И внешность тоже подходящая - «Рысьи бакены и очки как бы говорили: «Я самый робкий, самый скромный и самый бесцветный офицер». И вот с этой неприметной личностью случается курьёзный случай - он случайно получает дамский поцелуй, адресованный другому кавалеру.

«Рябович остановился в раздумье... В это время неожиданно для него послышались торопливые шаги и шуршанье платья, женский задыхающийся голос прошептал: «наконец-то!» и две мягкие, пахучие, несомненно женские руки охватили его шею; к его щеке прижалась теплая щека и одновременно раздался звук поцелуя. Но тотчас же целовавшая слегка вскрикнула и, как показалось Рябовичу, с отвращением отскочила от него. Он тоже едва не вскрикнул и бросился к яркой дверной щели...»

И тут я вспомнила новеллу С. Цвейга «В сумерках». Там тоже темнота и загадочная незнакомка, которую он потом разгадывал всё время в своих романтических грёзах, поглотивших его на целое лето и подаривших ему сначала минуты счастья и полёта, а потом, как водится, горькое разочарование с приземлением в серую реальность.

«С ним делалось что-то странное... Его шея, которую только что обхватывали мягкие пахучие руки, казалось ему, была вымазана маслом; на щеке около левого уса, куда поцеловала незнакомка, дрожал легкий, приятный холодок, как от мятных капель, и чем больше он тер это место, тем сильнее, чувствовался этот холодок; весь же он от головы до пят был полон нового, странного чувства, которое всё росло и росло... Ему захотелось плясать, говорить, бежать в сад, громко смеяться... Он совсем забыл, что он сутуловат и бесцветен, что у него рысьи бакены и «неопределенная наружность» (так однажды была названа его наружность в дамском разговоре, который он нечаянно подслушал).»

Что ж, многие пишут об этом рассказе, что мол, не гоже в иллюзиях тонуть. А я считаю, что ради таких ощущений, может и стоит иногда даже обмануться, чтобы хоть немного побыть окрылённым и счастливым и вспоминать потом волшебные минуты всю жизнь такому неприметному человеку, ибо для чего вообще жить на этой земле. Если серые будни не будут украшены такими мгновениями жизни, то души наши ссохнутся, превратившись в сухофрукт, который не гниёт, но медленно плесневеет.

Великолепный рассказ Антона Павловича о том, как человек заболевает, что с ним при этом происходит, какие чувства он при этом испытывает. Настолько подробно Чехов описывает состояние поручика Климова, что остаётся только восхищаться глубиной проникновения писателя в подсознание заболевшего человека.

Нет ничего хуже, когда болезнь застаёт вас в дороге. Ужасная ситуация, безвыходная. Климов едет в почтовом вагоне из Петербурга домой в Москву. Напротив него в вагоне поезда сидит зажиточный чухонец или швед, который всю дорогу курит трубку и болтает об одном и том же, о своём брате, моряке, служащем в Кронштадте. Поручику нездоровится, ему хочется вырвать у соседа трубку и прогнать его в другой вагон. Мысли вызывают у него что-то вроде тошноты.

«Вообще офицер чувствовал себя ненормальным. Руки и ноги его как-то не укладывались на диване, хотя весь диван был к его услугам, во рту было сухо и липко, в голове стоял тяжелый туман; мысли его, казалось, бродили не только в голове, но и вне черепа, меж диванов и людей, окутанных в ночную мглу. Сквозь головную муть, как сквозь сон, слышал он бормотанье голосов, стук колес, хлопанье дверей».

Болезнь постепенно захватывает Климова. Он ещё может двигаться, но состояние его всё ухудшается и ухудшается. Окружающая его обстановка производит угнетающее действие, даже какая-то красивая дама с великолепными зубами на промежуточной станции производит на него отвратительное впечатление. И до самой Москвы он уже полулежит, уткнувшись лицом в угол дивана, обхватив руками голову – «Его горячее дыхание, отражаясь от спинки дивана, жгло ему лицо, ноги лежали неудобно, в спину дуло от окна, но, как ни мучительно было, ему уж не хотелось переменять свое положение... Тяжелая, кошмарная лень мало-помалу овладела им и сковала его члены».

Когда он смог поднять голову, оказалось, что пассажиры уже покидают вагон. Из последних сил Климов смог добраться до родного дома, где его встретили тётка и родная сестра Катя, 18-летняя девушка. Тут он повалился на свою кровать.

Болезнь Чехов описывает очень подробно через восприятие поручика. Мучительные строки, полубредовое состояние. Нет сомнений, что Антон Павлович, как врач, прекрасно знает и понимает, что чувствует заболевший человек. Тяжело протекающее заболевание тифом с кризисами, стремлением молодого организма преодолеть недуг.

Да, поручик выздоровел. Только ужасное сообщение ждало его. Молившаяся у его постели сестра тоже заболела сыпным тифом и умерла.

Фраза – «Эта страшная, неожиданная новость целиком вошла в сознание Климова, но, как ни была она страшна и сильна, она не могла побороть животной радости, наполнявшей выздоравливающего поручика. Он плакал, смеялся и скоро стал браниться за то, что ему не дают есть».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 516

А может все здесь достаточно просто - почтальон интроверт, студент экстраверт. И одиночные путешествия в течение одиннадцати лет сделали его еще интровертее) Привык он жить в своих собственных думах и размышлениях. А тут такой раздражитель, словно назойливый комар.

А вообще нелегкий это труд. Часто наблюдаю за местной почтальоншей, едущей на велосипеде. Это ж наш поселок только попробуй обкрути каждый день. А есть еще окружающие деревни. И это каждый день в любую погоду. Да не везде еще доедешь на велосипеде. А женщина уже в возрасте, хоть и скрывается он за выдубленной дождями и ветрами коже и сухожильным, мускулистым телом. Что ж, как сказал поэт: "Каждый труд благослови удача..."  Дай ей Бог здоровья!

В чём гениальность Чехова? На мой взгляд, в том, что в небольшом рассказе за кажущейся простотой сюжета перед вами появляются скрытые смыслы, которые можно разгадывать до бесконечности. Зато стоит только вчитаться и можно при каждом прочтении открывать всё новые и новые глубины. Если, конечно, у вас есть желание открывать для себя незнакомые и иные горизонты, не всегда открытые при первом прочтении.

Сюжет можно уложить в пару строк. Ночь. Степь. Огромное овечье стадо. Два пастуха – старый и молодой, плюс проезжающий объездчик. Скоро рассвет. Вот, собственно, и всё… Дальше только от вас зависит, что вы прочитаете, и что вам будет близко.
Мне показался очень заманчивым тезис Чехова о размышлениях овец – «Их мысли, длительные, тягучие, вызываемые представлениями только о широкой степи и небе, о днях и ночах, вероятно, поражали и угнетали их самих до бесчувствия, и они, стоя теперь как вкопанные, не замечали ни присутствия чужого человека, ни беспокойства собак».

Хотя, конечно, самым загадочным в этом рассказе являются рассуждения одного из пастухов, восьмидесятилетнего старика, о Ефиме Жмене. Кто такой этот Жменя, который недавно помер? Судя по словам старика, он был своеобразным сельским представителем нечистой силы. А в доказательство пастух рассказывает о проделках Ефима Жмени.

Смолоду он всё больше молчал, да на тебя косо глядел, в церковь и в кабак не ходил, «всё больше один сидит или со старухами шепчется». Действительно! Подозрительный парень…

«Бывало, придут к нему добрые люди на бакчи, а у него арбузы и дыни свистят. Раз тоже поймал при людях щуку, а она - го-го-го-го! захохотала...»

Молодой пастух засомневался и спросил старого, не слыхал ли тот, как арбузы свистят? Старик врать не стал, сказал, что не слышал, но – «…Перед волей у нас три дня и три ночи скеля {скала.} гудела. Сам слыхал. А щука хохотала, потому Жменя заместо щуки беса поймал».

Кто-то посмеётся над стариком и его странным рассказом, но остановившийся рядом с пастухами объездчик Пантелей, который на мельницу ездил, да припозднился, человек опытный, поэтому на стариковскую историю говорит – «Это бывает».

Конечно, ночные разговоры о нечистой силе потому и кажутся невероятными, что вокруг бескрайняя степь, и только огромное звёздное небо над головой. Чтобы убедить слушателей, старик приводит и другие факты ещё более невероятные из колдовской жизни Ефима Жмени. Страшные и не оставляющие сомнений о сговоре того с нечистой силой.

А почему же рассказ называется «Счастье»? Об этом и идёт дальше речь. Выясняется, что за страшные проделки хотели простые ребята убить Жменю. Только старые люди не дали – «Нельзя его было убивать; он знал места, где клады есть. А кроме него ни одна душа не знала. Клады тут заговоренные, так что найдешь и не увидишь, а он видел. Бывало, идет бережком или лесом, а под кустами и скелями огоньки, огоньки, огоньки... Огоньки такие, как будто словно от серы. Я сам видел. Все так ждали, что Жменя людям места укажет или сам выроет, а он - сказано, сама собака не ест и другим не дает - так и помер: ни сам не вырыл, ни людям не показал».

Тут-то и проясняется, что старик имеет в виду под «счастьем». Оказывается он так называет клад – «Есть счастье, а что с него толку, если оно в земле зарыто? Так и пропадает добро задаром, без всякой пользы, как полова или овечий помет! А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило, да не видит его ни одна душа!»

Самый заманчивый разговор у них пошёл про клады. О том, как их много в степи зарыто, об их происхождении. «Тут, где-то на этом кряже (объездчик указал в сторону нагайкой), когда-то во время оно разбойники напали на караван с золотом; золото это везли из Петербурга Петру-императору, который тогда в Воронеже флот строил. Разбойники побили возчиков, а золото закопали, да потом и не нашли. Другой же клад наши донские казаки зарыли. В двенадцатом году они у француза всякого добра, серебра и золота награбили видимо-невидимо. Когда встречались к себе домой, то прослышали дорогой, что начальство хочет у них отобрать всё золото и серебро. Чем начальству так зря отдавать добро, они, молодцы, взяли и зарыли его, чтоб хоть детям досталось, а где зарыли – неизвестно». И говорит Пантелей – «…близок локоть, да не укусишь... Есть счастье, да нет ума искать его… Да, так и умрешь, не повидавши счастья, какое оно такое есть...»

Старик признаётся, что на своём веку раз десять искал счастье – «На настоящих местах искал, да, знать, попадал всё на заговоренные клады. И отец мой искал, и брат искал - ни шута не находили, так и умерли без счастья».

Молодой пастух, Санька, слушал все эти рассказы о кладах «с младенческим выражением страха и любопытства». Но больше всего его интересовало, что старик будет делать с кладом, когда найдёт его? Но тот не сумел ответить – «… За всю жизнь этот вопрос представился ему в это утро, вероятно, впервые, а судя по выражению лица, легкомысленному и безразличному, не казался ему важным и достойным размышления».

Между тем, Санька всё не мог взять в толк – «…почему клады ищут только старики и к чему сдалось земное счастье людям, которые каждый день могут умереть от старости?»

Фраза – «Старик и Санька разошлись и стали по краям отары… Первого не отпускали мысли о счастье, второй же думал о том, что говорилось ночью; интересовало его не самое счастье, которое было ему не нужно и непонятно, а фантастичность и сказочность человеческого счастья».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 504

Индейские подростки ночуют в прериях в ожидании, когда им явится будущий дух хранитель, русскому парнишке Егорушке для процесса инициации достались степь, обоз с незнакомыми людьми и страшная гроза. Егорушку дядька везет учиться, далеко от родного города, далеко от мамок и нянек, от друзей детства. Степь становится границей между детством и отрочеством,; что-то нашёптывает мальчику, пугает и угрожает, умиротворяет; будит новые чувства, от злости до слёз; знакомит с людьми и красотой мира; с человеческим, со стихийным, с внутренним.

Чехов замечательно владеет словом; я как будто проехалась по этой степи вместе с мальчиком, злилась на дурковатых Кирюху и Дымова, слушала байки Пантелея, посмеивалась над о.Христофором, ловила раков (хотя нет, наблюдала, никакой Чехов не заставит меня в камыши лезть и трогать членистоногих), боялась грозы, металась в горячке. В общем-то знала, что Егорушка доберется до места назначения, но всё равно переживала, когда он заболел, очень уж страшно он звал маму.

Кое-что было против шерсти. Последнее время внимание само выхватывает в русской классике национальный вопрос, очень неладно всё с великодержавным шовинизмом на Руси. Карикатурные евреи, слов "украинский" или "украинец" вообще нет, поляки - ляхи нехорошие, немцы обманывают и наживаются на всех, армянский хутор населяют армяшки. Но у Чехова хотя бы и русским достается не меньше. А украинский хлопец Константин и вовсе один из самый обаятельных героев, пусть казался "некрасивым собой и ничем не замечательным". Потому не стала снижать оценку повести. Вот Шмелёву я балл сняла за национализм (при том, что он там соловьём поэтично разливался о равенстве всех перед голодом, но таки неуловимо разделил "там были все - русские, татары, чеченцы" и "а корову спёрли украинцы").

Продолжу читать Чехова отдельными рассказами, а не сборниками. Всё-таки у него в отдельном произведении столько разных планов, персонажей, мыслей - каждая деталь наталкивает на новую идею и разматывает клубочек смыслов. Нельзя Чехова поглощать аки водку, залпом.

В рассказе три действующих лица. Благочинный отец Федор Орлов, его гость отец Анастасий, священник одного из подгородних сёл, и дьякон Любимов, сослуживец хозяина. Отец Анастасий засиделся, больше трёх часов уже общался с Орловым по скучному и неприятному делу.

«Не всякий умеет вовремя замолчать и вовремя уйти. Нередко случается, что даже светски воспитанные, политичные люди не замечают, как их присутствие возбуждает в утомленном или занятом хозяине чувство, похожее на ненависть, и как это чувство напряженно прячется и покрывается ложью».

Месяца два назад отцу Анастасию, старику 65-ти лет, запретили служить, назначили следствие из-за грехов, которых за ним числилось много. «Несмотря на сан и почтенные годы, что-то жалкенькое, забитое и униженное выражали его красные, мутноватые глаза, седые с зеленым отливом косички на затылке, большие лопатки на тощей спине... Он молчал, не двигался и кашлял с такою осторожностью, как будто боялся, чтобы от звуков кашля его присутствие не стало заметнее». Отец Анастасий отлично видел и понимал, что его присутствие тяготит благочинного, который отслужил уже ночью утреню, а в полдень длинную обедню. Но не уходил, как будто ждал чего-то. Не имея возможности быть откровенным, благочинный только намёками говорил с гостем, и тот, всё-таки сообразив, что надо дать хозяину отдохнуть перед пасхальной службой, собрался идти, но напоследок попросил рюмочку водки.

«- Не время теперь пить водку, - строго сказал благочинный. - Стыд надо иметь». Но, пожалев старика, смягчился – «Бог даст завтра выпьем… Всё хорошо вовремя». Чехов приводит мысли отца Федора о том, что старик казался ему не порочным, а униженным, оскорблённым и несчастным, он «вспомнил почему-то тех людей, которые рады видеть пьяных священников и уличаемых начальников, и подумал, что самое лучшее, что мог бы сделать теперь о. Анастасий, это - как можно скорее умереть, навсегда уйти с этого света».

Пришёл дьякон Любимов и отвлёк благочинного рассказом о своём сыне Петре. Как мне кажется, история этого молодого человека во многом отражает общероссийскую тенденцию, когда дети священников не продолжали дело родителей, а уходили в светскую жизнь, отрицая веру отцов. Особенно много таких молодых людей уйдёт в начале следующего века в революцию.

Петр выучился в гимназии, закончил университет, а сейчас жил и работал в Харькове. До отца дошли сведения, что пост он не соблюдает, живёт с чужой женой. «О. Федор имел против него, что называется, зуб. Он помнил его еще мальчиком-гимназистом, помнил отчетливо, потому что и тогда еще он казался ему ненормальным. Петруша-гимназист стыдился помогать в алтаре, обижался, когда говорили ему "ты", входя в комнаты, не крестился и, что памятнее всего, любил много и горячо говорить, а, по мнению о. Федора, многословие детям неприлично и вредно; кроме того, Петруша презрительно и критически относился к рыбной ловле, до которой благочинный и дьякон были большие охотники. Студент же Петр вовсе не ходил в церковь, спал до полудня, смотрел свысока на людей и с каким-то особенным задором любил поднимать щекотливые, неразрешимые вопросы».

Поэтому отец Федор и упрекает дьякона в том, что плохо воспитал своего сына – «Учить надо! Родить-то вы родите, а наставлять не наставляете. Это грех! Нехорошо! Стыдно!» Он предлагает написать письмо сыну с наставлением. А, так как дьякон слёзно умоляет помочь ему, соглашается надиктовать такое письмо.
« - Ну, пиши... Христос воскрес, любезный сын... знак восклицания. Дошли до меня, твоего отца, слухи... далее в скобках... а из какого источника, тебя это не касается... скобка... Написал?.. что ты ведешь жизнь несообразную ни с божескими, ни с человеческими законами. Ни комфортабельность, ни светское великолепие, ни образованность, коими ты наружно прикрываешься, не могут скрыть твоего языческого вида. Именем ты христианин, но по сущности своей язычник, столь же жалкий и несчастный, как и все прочие язычники, даже еще жалчее, ибо: те язычники, не зная Христа, погибают от неведения, ты же погибаешь оттого, что обладаешь сокровищем, но небрежешь им. Не стану перечислять здесь твоих пороков, кои тебе достаточно известны, скажу только, что причину твоей погибели вижу я в твоем неверии». И далее всё письмо было в таком роде.

Понятно, что между проповедями отец Федор и в этом письме полностью ушёл в столь легко угадываемую позицию поучения и наставления на путь истинный человека уже сложившегося, закончившего учёбу и ныне живущего совсем другими заботами. Дьякону это письмо очень понравилось – «Дар, истинно дар! - сказал он, восторженно глядя на благочинного и всплескивая руками. - Пошлет же господь такое дарование! А? Мать царица! Во сто лет бы, кажется, такого письма не сочинил! Спаси вас господи!»

Наконец-то, дьякон с отцом Анастасием покинули благочинного, дав ему отдохнуть. Они отправились в маленький домишко вдовствующего дьякона, по пути обсуждая письмо. Только отец Анастасий уговаривал не отправлять его сыну, считая, что оно лишь растревожит и обидит того - «Прости, бог с ним! Я тебе... вам по совести. Ежели отец родной его не простит, то кто ж его простит? Так и будет, значит, без прощения жить? А ты, дьякон, рассуди: наказующие и без тебя найдутся, а ты бы для родного сына милующих поискал!» Вот так, отец Анастасий, сам потрёпанный жизнью, просит родного отца пожалеть своего сына, а простить того - «Прямо так возьми и напиши ему: прощаю тебя, Петр! Он пойме-ет! Почу-увствует! Я, брат... я, дьякон, по себе это понимаю. Когда жил как люди, и горя мне было мало, а теперь, когда образ и подобие потерял, только одного и хочу, чтоб меня добрые люди простили. Да и то рассуди, не праведников прощать надо, а грешников». И честно признаётся, что запутался, «не то, чтобы в жизни запутался, а в самой старости перед смертью...» Отец Анастасий не чувствует в себе сил, чтобы наставлять других, в отличие от благочинного, уверенного в своей правоте и праве судить других.

Но дьякон, конечно, отправляет письмо сыну. Правда, весь пафос наставления благочинного он разрушил, приписав в конце смешные строчки - "А к нам нового штатного смотрителя прислали. Этот пошустрей прежнего. И плясун, и говорун, и на все руки, так что говоровские дочки от него без ума. Воинскому начальнику Костыреву тоже, говорят, скоро отставка. Пора!"

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 387

Рассказы о судьбе маленького человека у Антона Павловича встречаются довольно часто. Казалось бы, что может заинтересовать в жизни неудачника, не способного справляться с обычными житейскими проблемами, вынужденного мириться с ударами собственной планиды, влачащего жалкое существование. Чехов всегда подробно описывает обстоятельства бесперспективности и безысходности участи этих малых мира сего.

Ещё одного «маленького человека» мы встречаем, когда его подселяют к автору в помещение при Святогорском монастыре во время дней Иоанна Богослова и Николая Чудотворца. Пришедших в это время туда было так много, что трудно было найти место всем для ночлега. Перед нами выкрест, то есть еврей, принявший православие. Александр Иванович, а ранее Исаак, рассказал свою «длинную биографию» с самого детства. И вся жизнь его напоминает историю-путешествие. Детство с полунищими родителями, занимавшимися грошовой торговлей в Могилёвской губернии. Ещё мальчиком он питал любовь к учению, но родители не хотели учить его, так как были уверены, что для занятия торговлей ему будет достаточно талмуда.

«Но всю жизнь биться из-за куска хлеба, болтаясь в грязи, жевать этот талмуд, согласитесь, не всякий может. Бывало, в корчму к папаше заезжали офицеры и помещики, которые рассказывали много такого, чего я тогда и во сне не видел, ну, конечно, было соблазнительно и разбирала зависть. Я плакал и просил, чтобы меня отдали в школу, а меня выучили читать по-еврейски и больше ничего. Раз я нашел русскую газету, принес ее домой, чтобы из нее сделать змей, так меня побили за это, хотя я и не умел читать по-русски».

Исаак бежит в Смоленск к двоюродному брату в подмастерья лудить посуду и жестянки, но полиция отправила его назад к отцу. Родители отдали мальчика на воспитание дедушке, но он ушёл от него сначала в Шклов, затем в Могилёв, Стародуб, Гомель, Киев и т.д. В следующие годы он пережил массу лишений во время скитаний по городам Малороссии. Прибивался в Одессе к евреям, которые оказались мошенниками. В 16 лет он попал в Полтаву, где один студент-еврей дал ему письмо к харьковским студентам. И в Харькове эти студенты направили его на настоящую дорогу, заставили «мыслить, указали цель жизни». На мой взгляд, главная проблема Исаака в том, что он не получил основ образования, пытался сразу учиться более сложным наукам, чтобы поступить в медицинский институт. К тому же мать пыталась преследовать его в Харькове, от чего ему пришлось скрываться на Донецкую дорогу, поступить в горное училище. И помотала же его жизнь!

К сожалению, во время практических занятий с ним произошёл несчастный случай – оборвалась цепь, опускавшая бадью в шахту, от чего он получил серьёзные травмы. После лечения пришлось бросить училище. Чтобы стать сельским учителем Исаак принимает православие и становится Александром Ивановичем. Автор пытался понять причины, побудившие его на столь серьёзный шаг, но сам молодой человек не мог ясно объяснить эти причины. «Оставалось только помириться на мысли, что переменить религию побудил моего сожителя тот же самый беспокойный дух, который бросал его, как Щепку, из города в город и который он, по общепринятому шаблону, называл стремлением к просвещению». Между тем, автору было очевидно, что Александр Иванович своими разговорами пытался убедить самого себя в правильности принятого решения переменить веру отцов, «не сделал ничего страшного и особенного, а поступил, как человек мыслящий и свободный от предрассудков, и что поэтому он смело может оставаться в комнате один на один со своею совестью. Он убеждал себя и глазами просил у меня помощи...»

Постоянное обращение молодого человека к воспоминаниям о своих родных, о том, что «сестра должно быть замуж вышла», подталкивает автора к выводу – «этот человек никогда не будет иметь ни своего угла, ни определенного положения, ни определенной пищи. Об учительском месте он мечтал вслух, как об обетованной земле; подобно большинству людей, он питал предубеждение к скитальчеству и считал его чем-то необыкновенным, чуждым и случайным, как болезнь, и искал спасения в обыкновенной будничной жизни».

Маленькая песчинка – один человек, Александр Иванович, а в его судьбе отражается как история России, так и еврейский вопрос, а главное, невозможность для этого молодого человека обрести счастье с его неразрешимыми в настоящий момент устремлениями и желаниями.

Фраза – «…духовная пища, которую подают народу, не первого сорта, - добавил он и испустил носом протяжный, очень печальный вздох, который должен был показать мне, что я имею дело с человеком, знающим толк в духовной пище».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 378

Человек, наделенный даром вести за собой должен тщательно выбирать свои слова, поскольку несёт ответственность за всех.
Сам Господь Бог не говорил с иудеями напрямую. Его слово могло оглушить, а его вид - ослепить. Свою волю он передавал через косноязычного заику Моисея. Чтобы оставалась только содержание, без формы.
Почему же настоятель, зная силу своего слова, не подумал о том эффекте, который возымеет его рассказ?
.
Природа не меняется. Собственно с этого и начинается рассказ Чехова. Он говорит, что и в 5 веке каждое утро поднималось солнце, пели птицы и т.д. Но, думается, что на самом деле он говорит -  не меняется природа человека. И если говорить человеку как прекрасно зло, то он в первую очередь услышит "прекрасно", и только потом "зло".
.
Сила слова у Чехова сопоставима с описываемым настоятелем. И спасибо ему, что со своей паствой он говорит (через 130 лет) тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, создавая гениальный сплав формы и содержания