THE HONEST THIEF AND OTHER TALES

и потому, говорит, просить вас осмелился, что знаю ваше доброе сердце, знаю, что вы сами нуждались, что сами и теперь бедствия испытываете – и что сердце-то ваше потому и чувствует сострадание.

А отчего же это всё? А оттого, что вы сирота, оттого, что вы беззащитная, оттого, что нет у вас друга сильного, который бы вам опору пристойную дал.

Что фрак-то на нем сидит гоголем, что в лорнетку-то золотую он на вас смотрит, бесстыдник, так уж ему всё с рук сходит, так уж и речь его непристойную снисходительно слушать надо!

Вон Емеля говорил намедни, что ему где-то подписку делали, так ему за каждый гривенник в некотором роде официальный осмотр делали. Они думали, что они даром свои гривенники ему дают – ан нет: они заплатили за то, что им бедного человека показывали.

Я немного нездоров, маточка моя, и всей игривости чувств лишился.

Что же касается до прочих, то и они ничего; у них только не нужно денег взаймы просить, а то и они ничего.

Прячешься иногда, прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься нос подчас показать – куда бы там ни было, потому что пересуда трепещешь, потому что из всего, что ни есть на свете, из всего тебе пасквиль сработают, и вот уж вся гражданская и семейная жизнь твоя по литературе ходит, всё напечатано, прочитано, осмеяно, пересужено!

Всё это вы по совести должны бы были знать, маточка, и он должен бы был знать; уж как взялся описывать, так должен бы был всё знать.

замотался совсем, задолжал, а потом уж и разлюбил ее: наскучило!

Да и сколько между нами-то ходит Самсонов Выриных, таких же горемык сердечных!

Ну что ж делать! Я ведь и сам знаю, что я немного делаю тем, что переписываю; да все-таки я этим горжусь: я работаю, я пот проливаю.

У меня кусок хлеба есть свой; правда, простой кусок хлеба, подчас даже черствый; но он есть, трудами добытый, законно и безукоризненно употребляемый.

нравоучение же то, что не нужно быть никому в тягость собою; а я никому не в тягость!

Всё это трудно сердцу сказывается, а пересказывать еще труднее.

Я больно, раздражительно чувствую; впечатления мои болезненны.

Говорят, что раскаянье облегчает душу, – напротив.

Мы, стало быть, ждали его слез. Нам, стало быть, их хотелось; стало быть, мы успели его из последнего терпения вывесть; стало быть, мы насильно заставили его, несчастного, бедного, о своем лютом жребии вспомнить!

Я всё видела, всё чувствовала, всё выстрадала.

смолоду не выучился, а теперь и в ум ничего не пойдет, коли снова учиться начинать.