THE HONEST THIEF AND OTHER TALES

А с некоторого времени я боюсь оставаться одной; мне все кажется, что со мной в комнате кто-то бывает другой, что кто-то со мной говорит: особенно когда я об чем-нибудь задумаюсь и вдруг очнусь задумчивости, так что мне страшно становится.

Когда мне грустно, так я рада болтать, хоть об чем-нибудь. Это лекарство: тотчас легче сделается, а особливо, если выскажешь все, что лежит на сердце.

В жизнь мою не случалось мне читать таких славных книжек. Спрашиваю я теперь себя, маточка, как же это я жил до сих пор таким олухом, прости господи? Что делал? Из каких я лесов? Ведь ничего-то я не знаю, маточка, ровно ничего не знаю! совсем ничего не знаю! Я вам, Варенька, спроста скажу, — я человек неученый; читал я до сей поры мало, очень мало читал, да почти ничего.

На большую ногу жил, затем, что руки были длинны

Бабушка моя была вполне замкнутая: она была слепа, нема, глуха, глупа, — всё что угодно!…

Да, ангельчик мой, пожалуй, и сам скажу, что не нужно его, малодушия-то; да при всем этом, решите сами, маточка моя, в каких сапогах я завтра на службу пойду! Вот оно что, маточка; а ведь подобная мысль погубить человека может, совершенно погубить. А главное, родная моя, что я не для себя и тужу, не для себя и страдаю; по мне все равно, хоть бы и в трескучий мороз без шинели и без сапогов ходить, я перетерплю и все вынесу, мне ничего; человек-то я простой, маленький, – но что люди скажут?

Да ведь на том и свет стоит, маточка, что все мы один перед другим тону задаём, что всяк из нас один другого распекает.

А ещё люди богатые не любят , чтобы бедняки на худой жребий вслух жаловались , - дескать , они беспокоят , они - де назойливы ! Да и всегда бедность назойлива , - спать , что ли , мешают их стоны голодные !

Старые кости любят покой

Вы, может быть, без чувства читали, Варенька, или не в духе были, когда читали, на Федору за что-нибудь рассердились, или что-нибудь у вас там нехорошее вышло. Нет, вы прочтите-ка это с чувством, получше, когда вы довольны и веселы и в расположении духа приятном находитесь, вот, например, когда конфетку во рту держите – вот когда прочтите.

грустно подумать, что этак в самом деле ни дня, ни часа не ведаешь... погибаешь этак ни за что ...

знаю ваше доброе сердце, знаю, что вы сами нуждались, что сами и теперь бедствия испытываете - и что сердце-то ваше потому и чувствует сострадание

это какая-то дрянь, а не люди, просто дрянь: так себе, только числятся, а на деле их нет, и я в этом уверен. вот они каковы, эти люди!

и ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достаётся. ты, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь, веселись, а ты, такой-сякой, только облизывайся; ты, дескать, на то и годишься, ты, братец, вот какой!

ходят люди, да некогда им. сердца у них каменные; слова их жестокие.

и потому не от чего было в грош себя оценять, испугавшись одного шума и грома!

Полтора месяца я ходил таким образом, волочился за нею; извозчиков-лихачей нанимал поминутно и все мимо её окон концы давал: замотался совсем, задолжал, а потом уж и разлюбил её: наскучило! Так вот что актриска из порядочного человека сделать в состоянии, маточка! Впрочем, молоденек-то я, молоденек был тогда!..

Хотел было себя пообчистить от грязи, да Снегирев сторож сказал, что нельзя, что щетку испортишь, а щетка, говорит, барин, казенная. Вот они как теперь, маточка, так что я и у этих господ чуть ли не хуже ветошки, об которую ноги обтирают. Ведь меня что, Варенька, убивает? Не деньги меня убивают, а все эти тревоги житейские, все эти шепоты, улыбочки, шуточки.

Ведь для людей и в шинели ходишь, да и сапоги, пожалуй, для них же носишь. Сапоги в таком случае, маточка, душечка вы моя, нужны мне для поддержки чести и доброго имени; в дырявых же сапогах и то и другое пропало, – поверьте, маточка, опытности моей многолетней поверьте; меня, старика, знающего свет и людей, послушайте, а не пачкунов каких-нибудь и марателей.