Советский военный рассказ

«…я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской,
и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». (Б.Ш.Окуджава)
Октябрьской революции всего лишь один год, «громыхает Гражданская война», рабоче-крестьянской Красной Армии нет и года, сама должность политкома – политического комиссара только-только появилась, Александр Серафимович рассказывает об одном из политкомов, встреченных им на передовых позициях. И уже тогда образ настоящего комиссара в лице этого молодого парня приобрёл главные черты - умение убеждать, беззаветная преданность делу трудового народа, нравственная и идейная чистота. И конечно, главная привилегия – быть там, где тяжелее всего, где в любую секунду могут убить.
Наслоениями чудовищного вранья, выдуманными мифами за долгие годы с тех давних пор в общественном сознании стало забываться и утрачиваться понимание истинного предназначения института комиссаров в Красной Армии. В некоторых вражеских изложениях специально упор делался на том, что комиссары – это бездельники, болтуны, неспособные к серьёзной воинской службе люди. Стремление замарать, изгадить заслуги огромного количества политработников, верой и правдой служивших Родине, характерно для успешного ведения информационных войн. Уже от самих потомков, нас с вами, зависит будем ли мы понимать и помнить подлинных героев – комиссаров. Или поддадимся очерняющему потоку грязи, что вылилось на всё советское прошлое России.
Серафимович показывает удивительно чистый образ молодого человека, отдающего всего себя без остатка для … А для чего же? Как он сам понимает, объясняет красноармейцам - «за что они бьются, что было прежде и что теперь, и что грядет огромное м и р о в о е счастье человечества». И не надо из нашего сегодняшнего дня смеяться наивности тогдашних представлений. Утопические представления двигали огромными массами людей в стремлении сбросить гнёт помещиков и капиталистов, добиться лучшей доли.
Удивительно чистыми и идеалистическими предстают перед нами мысли молодого комиссара о своих поступках и поведении, чтобы служить примером для всех красноармейцев, что должен он для них на такой недосягаемой высоте стоять, словно – бог, на высоте. «И чтоб ни одного пятнышка! Другой может устать, политком - нет. Другой захочет выпить, ну, душу хоть немного отвести, это же естественно, политком - нет. Другой поухаживает за женщиной, политком - нет. Другой должен поспать шесть-семь часов в сутки, политком бодрствует двадцать четыре часа в сутки. И так и есть. И в этом сила». Да, это главное. В этом сила. В правде.
Даже не буду много говорить о возможном таланте этого парня, как художника. До революции он учился в художественной школе в Риге. Но сейчас, в гражданскую войну, его художественные таланты отставлены до лучших времён. Сейчас он – комиссар, и сознательно отсекает саму возможность заниматься творчеством, как сам признаётся, этим своим счастьем, чтобы не дать никому даже повода заявить, что «политком только и знает, что рисует». Сознательный выбор настоящего коммуниста.
И правильно пишет Серафимович, что, если и есть в РККА комиссары, не отвечающие столь же серьёзным требованиям, что ставит перед собой герой его рассказа, то надолго они не задержатся – «малейший промах, малейшая ошибка, пятно - и он летит с места или идет под расстрел». Вот и попробуйте после этого повторить весьма распространённое в неокрепших головах представления, что должность комиссарская была для болтунов и бездельников. В годы Гражданской войны и Великой Отечественной комиссары были необходимейшим инструментом для сплачивания воинского коллектива, воспитания бойцов не глупыми лозунгами, а собственным примером.
Политрук.Ерёменко.фото.Альперта.1942.

«И когда наши кони устанут под нами скакать,
И когда наши девушки сменят шинели на платьица,-
Не забыть бы тогда, не простить бы и не
потерять!»
(В.С.Высоцкий)

В преддверии праздника Великой Победы захотелось почитать что-то про войну, поэтому выбор рассказов исходил из того, что есть в личной библиотеке. И как всегда всевидящее око подкинуло мне перекликание одной темы в двух историях разных авторов - а я уже не удивляюсь такому совпадению. И тема эта сыновья-отцовская, тема обретения после потери или после бесчисленных потерь, которые случились в жизни Андрея Соколова, прошедшего войну по большей части в плену врага.

Мне кажется, что многие смотрели экранизацию данной истории и помнят, как главный герой выпил залпом три стакана водки - щедрое угощение немецкого коменданта, и принёс в барак к своим сотоварищам военнопленным буханку хлеба и кусок сала, которые потом все поровну поделили между собой. Я смотрела, но уже давно, поэтому только эта сцена и осталась в памяти как некое яркое пятно.

А вот читать рассказ сейчас было... Я даже и не знаю как верно определить - и наслаждением и горечью. Наслаждением, потому что написано Шолоховым просто великолепно, а горечь вызвала сама судьба этого человека, прошедшего через такие ужасы, что просто и не веришь, что после таких испытаний во вражеском плену можно было выжить и при этом сохранить своё человеческое лицо. И кроме того, меня очень насторожил тот факт, что бежав из плена, главному герою удалось реабилитироваться перед своими, ибо по тем временам плен мало кому прощался. И уж не знаю, на самом ли деле бежавшему удалось прихватить с собой ценный трофей в лице немецкого майора с портфелем ценных документов или это была авторская додумка. Хотя описанная история ведь основана на реальных событиях и является неким рассказом участника и очевидца событий в рассказе писателя...

Война отняла у Андрея всё, что он имел - дом, любимую жену и троих детей. Ну и конечно здоровье и счастье, в котором можно было бы прожить лучшие годы своей жизни. Она отняла всё, но подарила утешение в лице маленького осиротевшего мальчика, которого он назвал своим сыном. И если в рассказе Айтматова солдатёнок обрёл память о погибшем отце, то здесь два живых одиноких человека обрели друг друга...

"Спрашиваю: «Где же твой отец, Ваня?» Шепчет: «Погиб на фронте». — «А мама?» — «Маму бомбой убило в поезде, когда мы ехали». — «А откуда вы ехали?» — «Не знаю, не помню...» — «И никого у тебя тут родных нету?» — «Никого». — «Где же ты ночуешь?» — «А где придется».

Закипела тут во мне горючая слеза, и сразу я решил: «Не бывать тому, чтобы нам порознь пропадать! Возьму его к себе в дети». И сразу у меня на душе стало легко и как-то светло. Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю: «Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?» Он и спросил, как выдохнул: «Кто?» Я ему и говорю так же тихо: «Я — твой отец».

Боже мой, что тут произошло! Кинулся он ко мне на шею, целует в щеки, в губы, в лоб, а сам, как свиристель, так звонко и тоненько кричит, что даже в кабинке глушно: «Папка родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!» Прижался ко мне и весь дрожит, будто травинка под ветром. А у меня в глазах туман, и тоже всего дрожь бьет, и руки трясутся... Как я тогда руля не упустил, диву можно даться! Но в кювет все же нечаянно съехал, заглушил мотор. Пока туман в глазах не прошел, — побоялся ехать, как бы на кого не наскочить. Постоял так минут пять, а сынок мой все жмется ко мне изо всех силенок, молчит, вздрагивает. Обнял я его правой рукою, потихоньку прижал к себе, а левой развернул машину, поехал обратно, на свою квартиру. Какой уж там мне элеватор, тогда мне не до элеватора было."

Обычно рассказы и романы на военную тематику хочется читать в мае или июне, ближе к соответствующим датам. Но так случилось, что волнительная беседа вокруг рассказа Мопассана "Ожидание" неожиданно привела к этой истории "Возвращение". Действительно в обоих рассказах перекликается тема сыновней любви с разных полюсов отношения к своей матери. Контраст поражает, как в принципе и сами истории, которые что одна, что другая глубоко трогают и вряд ли теперь забудутся...

К сыновьям, как главным героям, я ещё вернусь, а пока несколько слов об этом, пронзающем душу, рассказе, в котором мужчина вернулся с войны. Пережить войну на фронте и в тылу - это особая по своей тяжести жизнь внутри человеческой жизни. В неё погружаются не по своему желанию, и если выходят из этого кошмара в мирную жизнь и не погибают, то возвращаются зачастую уже с другим лицом. И это настолько естественно, что не вызывает никакого удивления и тем более осуждения. Не нам, читающим книги под мирным небом, осуждать кого-либо, кто пережил эти ужасы, каковыми бы ни были их поступки во время или после...

"Люба, молчи, молчи... " - всё время думала я, пока читала. Не надо знать твоему, вернувшемуся с войны, мужу о том, кто приходил к твоим детям или может даже к тебе, пока ты выживала в тылу. А ещё и признаваться в том, кто хотел близости с тобой и была ли эта близость на самом деле... Ой, наивная женщина, открытая и чистосердечная. Он же не рассказал тебе, у кого задержался на несколько незапланированных дней при возвращении домой. А ты и не спрашивала.. Нет, не осуждаю ни её, которую просто жалею, и даже его, который так жестоко поступил в конце со своей семьёй. Я же говорю - война слишком несчастная вещь для нашей психики. Человек не может быть всё время несчастен, он ищет хоть немного удовольствия даже в моменты кошмара. Поэтому ни чьи измены осуждать не буду, какими бы они не были. Если помогли выжить, значит в них была частица добра.

А вот что потом делать с этой реальностью, которая нечаянно открылась и никак не "усваивается"?  Ну наверное простить своего супруга, зная свой собственный грех. А можно поступить даже так, как рассказал не по возрасту помудревший за годы войны сын, чтобы утихомирить вспылившего отца, в котором проснулся ревнивый альфа-самец :

"Этот без руки сдружился с Анютой, стало им хорошо житься. А Харитон на войне жил. Потом Харитон приехал и стал ругаться с Анютой. Весь день ругается, а ночью вино пьет и закуску ест, а Анюта плачет, не ест ничего. Ругался-ругался, потом уморился, не стал Анюту мучить и сказал ей: чего у тебя один безрукий был, ты дура баба, вот у меня без тебя и Глашка была, и Апроська была, и Маруська была, и тезка твоя Нюшка была, и еще на добавок Магдалинка была. А сам смеется. И тетя Анюта смеется, потом она сама хвалилась — Харитон ее хороший, лучше нигде нету, он фашистов убивал и от разных женщин ему отбоя нету. Дядя Харитон все нам в лавке рассказывает, когда хлеб поштучно принимает. А теперь они живут смирно, по-хорошему. А дядя Харитон опять смеется, он говорит: «Обманул я свою Анюту, никого у меня не было — ни Глашки не было, ни Нюшки, ни Апроськи не было и Магдалинки на добавок не было, солдат — сын отечества, ему некогда жить по-дурацки, его сердце против неприятеля лежит. Это я нарочно Анюту напугал...»"

И вот перед нами два сына из двух разных историй об ожидании и возвращении. Один не смог простить матери поцелуя, который не был даже изменой умершему папе, а другой - заменил ей хозяина дома, пока отец был на войне и защитил, когда он взбунтовался. А последняя сцена, которая, я верю, вернула всё на круги своя в этом семействе, пережившим войну, и встряхнула уязвлённого мужа и отца - я не смогла перерассказать её даже своей дочери после того, как дочитала. Слезы душили...

Когда искала в сети иллюстрации к этому рассказу Платонова, который был, оказывается запрещённым в не столь далёкие времена, а сам писатель из-за него был обвинён в «гнуснейшей клевете на советских людей», обнаружила кадры из фильма "Отец" 2007 года, снятого по его мотивам. Я его не смотрела, поэтому включила трейлер, в котором обнаружила совсем иное настроение, нежели в рассказе. То, что было деликатно написано автором - подробно развёрнуто в фильме с неприятными дополнениями, которые придают несколько другой окрас собственному восприятию. Поэтому при всём моём уважении к Гуськову смотреть почему-то не хочется, чтобы не нарушать внутреннюю гармонию иным прочтением...

Чем же дорог этот рассказ молодого военного корреспондента, Александра Серафимовича? Почему веришь каждому слову в этом концентрированном и безыскусном тексте, насыщенном фактами? Всё очень просто. Красной Армии нет ещё и года, а самой Советской власти всего лишь год, но сражается молодая республика не только с белогвардейцами, но и с интервентами. Только в этом произведении враг «стянул отборные войска: чешские полки, польский легион…» Кто не помнит или не знает, а ведь именно с восстания белочехов началась Гражданская война. Именно так, не белогвардейцы её начали, а наёмные чехи.

Особенно впечатляет подробное объяснение, какую привилегию имели коммунисты в бою – это быть на самых тяжелых участках, первыми подниматься в атаку. Это вам не члены партии позднего СССР, которых было почти 19 миллионов в 1991 году, но они не смогли отстоять Советскую власть. Серафимович описывает конкретный бой, когда ударные силы неприятеля смогли разгромить левый фланг красноармейцев в сражении на реке Ик под Бугульмой. Чтобы не допустить «катастрофы страшного разгрома» красноармейское командование двинуло навстречу особый социалистический отряд «ЦИК», в котором было 300 штыков, из них большое число коммунистов.

А дальше расклад такой – им противостоит (красиво пишет Серафимович) полторы тысячи «черных от народной крови штыков наймитов». А как их еще называть? Польских легионеров и отборных полков чехов?!.. Чем-то напоминает историю про 300 спартанцев!.. Только особый отряд «ЦИК», потеряв в неравном бою больше четверти состава, смог сохраниться как боевая единица, выполнить боевую задачу, ценой неимоверных усилий, беспримерного мужества… Можно ещё много всего героического перечислить, но лучше всего говорит факт о том, что белогвардейцы никогда ранее сами здесь не шли в штыки, никогда не принимали штыкового удара. А в данном случае, имея огромное численное преимущество, легионеры «развернулись цепью и пошли в штыки». Такой ожесточённости достигло сражение, что решить всё должны были скрестившиеся штыки?!.. Не выдержала «полуторатысячная масса отборнейших польских и чешских бойцов», отхлынула и побежала.

Да, бой не кончился с этой атакой. Отступившие легионеры смогли перегруппироваться. Когда же у красноармейцев закончились патроны и пулемётные ленты, наступил критический момент. Но опять решительный напор социалистического отряда не позволил противнику поднять голову. «Неприятель был наголову разбит…» Чтобы победить в Гражданской войне, Красной Армии приходилось учиться в боях бить неприятеля. «…У русского пролетариата , у русского беднейшего крестьянства есть армия, есть своя собственная армия! И есть в это армии сознание, за что она борется, есть пролетарская дисциплина и, главное, есть животворящая сила внутреннего роста, внутреннего живого развития, сила воссоздания разрушенного…»

Продолжаю свою традицию, в день памяти Андрея Платонова, публиковать рецензии на его произведения, которые всегда, чуточку больше, чем просто, рецензии.

Ночь. Фонарь за окном, в метели, похож на комету, приблизившуюся к земле.
Слышен ритмичный и словно бы бредящий при температуре, стук колёс поезда. Когда поезд «пролетает» над мостом, стук становится прозрачным и невесомым, смазанным, как строчка в любовном письме, размытой синевой от капнувшей слезы: мученица-строка — в синем нимбе слезы, словно сама природа слезы — небесна.
Когда поезд едет по мосту, кажется, душа летит в рай, вместе с моей постелью, даже моя постель чуточку опережает поезд: поезд словно бы оторвался от земли и мягко вошёл в голубую рожь неба, как бы сошедши с рельсов, словно с ума.

Гипертония стука колёс над мостом. Влюблённый поезд. Заблудившийся поезд Платонова..
Я еду к возлюбленной в Москву. Вместе с Платоновым. Рядом со мной — дробовик, и фотография смуглого ангела.

Только со стороны, это кажется безумием. Жизнь вообще кажется мрачным бредом, если на неё смотреть под углом некой чеширской недоговорённости.
В моей постели — сизый томик Платонова. В поезде я не еду, я — у себя дома, но я люблю перед сном включать запись колёсного бреда поезда: мне так легче засыпается. Мне кажется, что я еду к любимой в Москву.
Еду уже много лет. Словно она живёт где-то на Венере.

Я всё рассчитал: именно столько лет нужно, чтобы на поезде добраться до моего смуглого ангела, на Венеру.
Что только не сделаешь ради любимой? Вот она удивится и быть может.. обрадуется.

Что касается дробовика… он не настоящий. Нет, это тоже звучит несколько безумно, словно я еду с игрушечным дробовиком: я же не идиот..
Дробовика — нет. Я его выдумал. И он предназначен вовсе не для моей любимой.
Просто я прочитал несколько рецензий на рассказ Платонова, его современников, и несколько рецензий на ЛЛ, среди которых были и рецензии моих друзей.

Мне иногда кажется, что в будущем, люди изобретут новый вид для самоубийства эмпатов: Если бы чуткий человек увидел, как кто-то вонзает нож в картину Рафаэля, с ним могло бы случиться нечто подобное, что было со Стендалем, и названным в его честь синдромом, когда он упал в обморок от созерцания прекрасной картины в музее.
Только в данном случае, от насилия над красотой, чуткий человек мог бы умереть от разрыва сердца.

Это и правда удивительный феномен: современники Платонова, профессиональные критики, умудрились сесть в лужу и изнасиловать красоту, с той же «грацией», и почти в тех же словах, что и современные, обычные читатели.

Про глубинное понимание рассказа Платонова, я уже не говорю: почти не видел его, ни у современников Платонова, ни сейчас. Были милые и даже отличные тексты, но ни одного — сокровенного, даже у литературоведов (хотя я не читал их. Па-ра-докс. Просто как-то привык, что Платонов, даже в литературоведении, академически уродуется, хотя есть конечно и хорошие статьи о нём. Быть может, где–то в Японии, есть даже сокровенные статьи о нём. Просто я об этом не знаю. Знаю лишь, что в Японии, интересуются Платоновым. Быть может там чувствуют.. что Платонов в следующей жизни родится японцем?

Это вообще трагедия текстов Платонова: Набокова и Достоевского не умели толком читать при жизни, ибо они обогнали своё время. Сейчас научились, «в общем». Платонов - до сих пор не расшифрован, и для того, чтобы сойти в Ад и полыхающий, грустный Рай его творчества — нужен свой Вергилий.

P.s. после написания рецензии, все же пробежался по трём академическим статьям на данный рассказ. Как я и думал: статьи хорошие, но во многом фатальные в плане того, что я заранее знал, что там будет и какие  —  и как — темы будут развиваться. Глубинное понимание Платонова тронуто мельком и не сокровенно, но его мог бы коснуться и просто очень чуткий школьник).

Так что меня волновал лишь феномен искажения Прекрасного — тогда и сейчас.
Иногда, после того как я вижу, как уродуется понимание текстов Платонова, или Набокова, мне хочется полетать голым на метле над Москвой, как Маргарита, и побить окна «критикам».
Но моя метла сейчас у моего смуглого ангела. Да и зима на дворе. А вымышленный дробовик.. даже из него не хочется стрелять. Разве что в себя.

Я не знаю с чем это связано. Если говорить о прошлом, когда глумились над данным рассказом Платонова, в том числе Фадеев (кстати, милый друг Цветаевой, Павлик Антокольский, очень по доброму написал о рассказе) — то это «мораль партии». Я даже не про советскую власть. А всякая мораль, искажает и уродует жизнь и душу, деформируя её под себя. Значит есть некое вечное «уродство морали», своя «незримая партия», к которой мы часто бессознательно примыкаем.

У Ольги Берггольц, в её пронзительных мемуарах, есть в этом плане совершенно платоновский момент.
Я знаю людей, вполне образованных и чутких, любящих поэзию Ольги, но после того как они узнавали один аспект её любовной жизни — разочаровывались в ней, и даже  — открещивались от неё.

Господи… ощущение, что люди воспитывались на розовых единорогах. В таких случаях, мысленно представляешь себе  - Христа, или Достоевского, стоящих на облаке и с сочувствием понимания наблюдающих за трагедией Ольги, и как мрачный контраст с ними — те самые «всадники апокалипсиса морали и партии», которые в разные времена готовы распять и Цветаеву за её грехи, и Ольгу, и много кого ещё.
В аду блокадного Ленинграда, у Ольги Берггольц, её любимый муж Николай, измученный болезнью и недоеданием, фактически оказался инвалидом, прикованным к постели, смутно что соображавшем.

Так вышло, что Ольга, в заботе о нём и себе, истощила свой жизненный ресурс, и была близка к суициду.
Так вышло, что именно в этот момент, она встретила другого человека и под бомбёжками, она часто, как лунатик любви, уходила к нему, от постели мужа-инвалида.
Это был личный крестный путь Ольги. Порой душа и судьба в любви — мучительно раздваиваются, как дерево от удара молнии.
Ясно одно: если бы не новая любовь — Ольга бы умерла. Другое дело, что уже после войны, этот новый человек стал её мужем, а потом.. не пожелав нести с Ольгой крест её музы и жизни — ушёл к другой, разбив её сердце.
Главное, что он помог ей пережить — смерть: это было возвращение Ольги к жизни.

Ольга Берггольц однажды сказала, что единственно возможная мораль — это сделать так, чтобы твоему любимому человеку не было больно. Всё что мешает этому — мерзость и ложь.
Если бы героиня рассказа, повесилась, не вынеся бремени жизни, или умерла душой, её любимому было бы легче?
Наверно, в этом и состоит христианство жизни, что путь к Любви и богу, иногда проходит на по бетонированным дорожкам морали и сытого счастья, а — по «заросшей травкой, тропинке», (запах волос Марии, в рассказе). Нужно иногда свернуть с бетонированных дорожек — в травку, чтобы быть ближе к богу и к любви.

В случае сегодняшнего дня, думается, многие люди, даже образованные и чуткие, сталкиваются с этой деформацией восприятия прекрасного потому, что увлекаются чтением современной литературы.
Поясню. Современная литература не плоха сама по себе. Но в ней много градаций. Есть просто милая литература, вкусная, чудесная, есть откровенно плохая и… есть во всём этом потоке то, что портит вкус: сам этот огромный поток.
Если сомелье будет перед пробой дорогого вина, пить что-то посредственное, он испортит свой вкус.
Если это будет длится долго  — вкус нужно будет поправлять очень долго.
Трагедия современного читателя, что у него нет времени на «восстановление вкуса». Потому так часто уродуется восприятие подлинного искусства.
В идеале, конечно, если человек прочитывал бы два плохих романа, подряд, ему государство выдавало бы путёвку на Мальдивы. И давало бы хорошую книгу в дорогу.

Какое-то катастрофическое непонимание Платонова, и что забавнее всего — у рецензий, с хорошими оценками.
Я бы это сравнил с тем, как некоторые представители иных религий, читают Евангелие или соприкасаются с этой темой в искусстве: тотальное и почти детски-агрессивное непонимание самой природы Прекрасного и трагичного.
Одна рецензия друга, на данный рассказ Платонова, была хороша, пусть и не на глубинном уровне: просто и со вкусом.
Читал и нежно улыбался: хоть бы эту ноту, как в песне, выдержали до конца… и тут — бац, по уху мне, прилетает балалайкой.
В рецензии вдруг вылезло в описании важнейшего момента в рассказе, слово — «удовольствие».
В рассказе было другое слово, но сам факт, что его спутали — символичен и печален: это меняет весь смысл рассказа —на 180 град.

Свой дробовик я спрячу под кровать. Не хочу ни в кого стрелять. Хотя с удовольствием прицелился бы стрелой с лиловой присоской, в некоторых критиков в 46-м году, — в лоб, когда вышел рассказ: они буквально затравили Платонова, как Мастера, из романа Булгакова, и с этого момента Платонов, только начавший вновь печататься, после долгого перерыва (Сталин писал на его рукописях: мерзавец, сволочь!), только вернувшийся с фронта, с ранениями, больным человеком — погрузился в полярную ночь забвения, до конца жизни.

Писали, что Платонов лжёт в своём рассказе на героический образ русского солдата и возводит напраслину на образ женщины и советской семьи, обвиняли его даже в излишней «достоевщине» и христианском гуманизме, с её идеей всепрощения.

Рассказ и правда скандален по форме: солдат, вернувшийся с войны, по дороге к жене и детям… изменяет ей с одной молодой девушкой.
А когда приезжает, узнаёт с ужасом.. что и жена, тоже, изменила ему.
Но это лишь пенка сюжета. На этом уровне и Евангелие можно прочесть как новеллу Мопассана.

Платонова вообще преступно читать неподготовленным.
Так же преступно слушать музыку Дебюсси, на барабанах или на рояле, где-то в пиццерии, где никчёмная акустика и суета.

Скажу прямо: для соприкосновения с мирами Тарковского, Платонова, Набокова или Дебюсси — нужен свой Вергилий, иначе велика вероятность, что читатель просто изнасилует текст, а если не изнасилует, то соприкоснётся лишь с 10% красоты смысла.

Удивительно, но Платонов, часто создаёт свои шедевры, теми же красками и с той же механикой нравственного напряжения, с какой древние Пророки описывали свои таинственные видения божества и ангелов.
Например, данный рассказ Платонова, идентичен описанию Иезекиилем, «божества», состоящего из колец, вращающихся друг в друге, и на этих кольцах — глаза, и эти кольца живые  — суть ангелы, и ангелы эти, с лицами людей и зверей, и в своём движении, всё это — бог.

В записной книжке 41 года, Платонов сделал первый подступ к рассказу, но он очень отличался от Возвращения, но проливает свет на смысл.
В черновой версии, расклад был таков: боевая сестра милосердия, на фронте. Её муж — в тылу.
И другая пара: мужчина на фронте, а его жена в тылу, с детьми. И эти пары «сходятся» — Там, на войне, и тут, в мирной жизни.
А потом сестра милосердия возвращается домой.. к мужу.
То есть мы видим зеркальную ситуацию: женщина возвращается с фронта, а не наоборот — солдат.

Уже в самом начале рассказа, мы видим некие готические завитки сюжета, как на старинных храмах: Алексей Иванов «убывает» из воинской части — домой.
Стоит обратить внимание на умышленно докладной, мертвенный язык, словно слетевший из под пера некоего хтонического чиновника, который в пору войны, так часто уродовал жизнь и людские судьбы, отращивая свою «морду».
(У Платонова, как и у Набокова, нет ни одного случайного слова: убывает — инфернальное эхо «убивает», словно он чуточку умирает).

Солдат ждёт на вокзале, поезд, но он не приходит и Алексей возвращается в часть, ночевать. Это первое возвращение: по сути — к себе же. «В смерть». Есть мир войны, и мир жизни. Мир мёртвых и мир живых.
Его снова провожали друзья, с песнями. Но приехав снова на вокзал, поезда опять не было: ему было стыдно, снова возвращаться обратно в часть, чтобы его в третий раз провожали с песнями.

Адекватной иллюстрации к рассказу я не нашёл, но мне нравится это фото времён 2-й мировой.

И тут начинается важнейшая ариаднова ниточка темы евангельских цифр 2 и 3: их в рассказе очень много.
На вокзале, Алексей замечает, как возле будки стрелочника, сидит молоденькая девушка. Она там сидела и в первый день. Значит ночевала на вокзале. Образ шикарный, не менее шикарный чем у Эдгара По — Ворон в окне, когда гг тосковал об умершей любимой.

А тут — ангел, сидит возле будки стрелочника: словно от неё одной зависит его судьба и судьба многих людей, и даже… судьба Платонова.
Солдатик подсаживается к ней… и начинается русское инферно любви и жизни.

- А можно я вас поцелую.. чуть-чуть? Всё равно поезда ещё нет. Скучно (робко улыбается).
- Только потому, что поезд опаздывает?

Тут следует оговориться: в макрокосме Платонова, слово — скучно, это почти «трава» смерти. Сияние смерти из глубин самой жизни.
Скучно — почти что, страшно. Страшно жить. Словно две обнажённые и израненные души, встретились не на вокзале, а в неком лимбе после смерти.
Собственно, вокзал, идеальный символ тёмного течения реки жизни под лодкой Харона.

Платонов делит уже в начале рассказа, мир, на две части: мир живых, и мир мёртвых.
И эти миры — мучительно переплетаются, и толком не понятно, кто есть кто.
Те, кто прошёл войну (а Машенька на вокзале, прошла войну. Родное для Платонова имя — его жены. Оно сияет в рассказе, как образ Беатриче. Но если быть точнее.. образ у Машеньки в рассказе — почти евангельский. Она была сестрой для многих солдатиков, влюблённых в неё. Лётчиков. И если бы не чуткость Платонова, в описании этого, то читатель мог бы подумать, что девушка отдавалась солдатикам, жалея их. Она работала в столовой. Служила им… как в Кане Галилейской: Венчание не с Одним, но со всеми), тот словно бы сопричастен смерти, как в русских сказках, где можно жить и в смерти и в жизни.

Потому так важно соблюдение этого деления для читателя: мы же читаем не бульварный роман, не что-то чепуховое и милое, и не газету. Читатель должен прозревать в тексте таинственные движения символики и смыслов: кольцо в кольце, из видения Иезекииля.
Таким образом, мы видим, как бы два плана бытия: на первом, мужчина и женщина, чьи души изуродованы войной, как бы умерли, и им обоим страшно возвращаться в мир «живых». Словно они там будут чужими.
Это именно экзистенциальный страх воскресения.

Потому не удивительно, что в сиянии смерти, сближаются две израненных души: любовь между ними, точнее — блик любви, это лишь блик на витраже в храме, от восходящего солнца: это попытка вспомнить, что они ещё живы и что есть Любовь. Попытка вспомнить себя — через любовь.
На втором плане, который развернётся позже, мы увидим уже блики любви между женой Алексея и… двумя мужчинами.

Два дня ехал в поезде вместе с Марией, Алексей. Если бы он сошёл позже, доехав до дома, он бы сошёл на третий день. И это был бы евангельский мотив Воскресения (если бы рассказ издавался в раю, он бы так и назывался).
Но Алексей сходит на второй день, вместе с Машей. И живёт с ней два дня вместе.

Напомню, курсивом, что Христос воскрес именно на третий день. Нарочитое мельчишение двоек, словно несущихся окон в ночном поезде, это аллюзия на то, что душа солдата, ещё мертва и не воскресла. Она скитается в своём лимбе любви.
У Достоевского, в «Идиоте», есть пронзительная сцена с потрясённым князем Мышкиным, который описывает увиденную им картину Гольбейна — Мёртвый Христос в гробу.
Он говорит Рогожину, что от этой картины может пропасть вера.
Платонов словно бы продолжает мысль Достоевского, но идёт дальше, описывая… не до конца воскресшего, как бы мёртвого Христа, чуждого и себе и жизни и любви: от него как бы смердит.

Если бы мы смогли переместится в 4-е измерение, и перевернуть страничку рассказа, мы бы увидели вращение другого колеса в колесе.
И на этом уровне, Платонов погружает нас в эсхатологический смысл рассказа, ибо Мария на вокзале, уловила в запахе подсевшего к ней солдата — вино, пиво, табак, хлеб. И огонь. И слегка «отстранилась»
Т.е. мы видим как бы опалённый и изувеченный войной, лик причастия: Тела Христова.
На этом уровне вращения огненного кольца, образ Алексея — это образ Христа, его второго Пришествия, но изувеченного.
В своё время, Достоевский в Братьях Карамазовых изобразил трагедию второго пришествия и её ненужности для человечества и религии.

Платонов пошёл ещё дальше Достоевского. Он показал, что сами основы жизни, до того иррациональны и бесчеловечны, что дадут фору любому аду, и в этом аду, и Бог и Любовь, в частном пространстве войны, могут быть обезображены и изувечены до забвения, что словно бы утратят память о себе: бог, возвращающийся к людям… не помнит, что он — бог. Он не просто стал человеком, как в Евангелии, взяв на себя грехи людей. Он не вынес этой ноши крестной и грехи изувечили бога.
Платонов, на этом уровне «вращения огненного кольца», пишет мрачнейший апокриф Евангелия, в котором образы Отца и Сына Блудного — мучительно сливаются в одно, и грех и вина, равно лежат на всём: и на боге и на людях и на жизни, и лишь всем вместе, следуя тропой любви, можно выстрадать нужную тропку жизни, ведущую к Вечности.

Многие обратят внимание на то, как Алексей блаженно говорит о том, что волосы Маши на вокзале, пахнут осенней листвой, и что он никогда не забудет этот запах.
Но мало кто, нежно срифмует этот образ и как бы нечаянно оброненный Платоновым, в конце рассказа, образ, что её волосы пахли  заросшей тропинкой.
Это как раз та самая тропинка: путь к богу и себе, не через сытое счастье и уют, а через страдание и боль измены: чтобы выправить неправильно сросшуюся кость, нужно её заново сломать. Если человек изменил себе, или богу в себе — он должен в аду любви, пройти через ад измены.

Без понимания данных экзистенциальных бездн, чтение рассказа Платонова, похоже на слушание музыки Рахманинова на барабанах, или попытку изобразить иконописный кадр Тарковского — на пальцах.
Разумеется, образ Марии на вокзале, с её евангельской темой волос, это сияющий образ Марии Магдалины.
Путь Алексея -Христа к своей жене — Любови, к любви, это путь через «раскаявшуюся грешницу».

Апокрифический ден-брауновский мотив венчания Христа и Магдалины: и тема сиротства… ибо у неё будут дети.
Более того. Если мы заметим вращение «третьего огненного колеса», то мы увидим спиритуалистическое сближение образов Маши и Любови (жены солдата): они, суть, одно целое. Так что ноуменально, никакой измены не было: не может же муж, изменить жене, с её душой.. которую встретил на вокзале? Хотя сюжет интересный.

Хотите загадку? Знаете, сколько читателей, подметили, тончайший символизм Платонова, о том, что в начале рассказа, Машенька на вокзале сидела на чемоданчике, в скромном ватничке?
И почти в конце рассказа, жена Алексея обмолвилась, что она продала своё пальто, и сама ходит… в ватничке старом.
Близко к нулю, количество читателей, подметивших этот момент.

Через два дня, Алексей покидает Машу. И она со слезами провожает его поезд (быть может в её животике.. зародилась новая жизнь? Два чудесных ребёнка. Кто читал рассказ, тот поймёт весь космический трагизм данной символики, хотя Платонова и не говорит о том, что у Маши будут дети): поезд выполняет роль Харона, на реке Стикс.

Удивительно, но умничка Платонов, «добивает» этот образ, и мы встречаем в рассказе эховый силуэт Харона: солдат Харитон. Безногий.
Зеркальный, как и положено в аду, момент: его жена тоже, была с другим, пока он был на фронте.
Но есть один нюанс: она была тоже с солдатом. Инвалидом — без рук.
Т.е. мы видим снова эсхатологический бред жизни, как бы распятого Христа, но распятого не художественно и красиво, как полагается в религии и в искусстве: Платонов идёт до конца и описывает реальный ужас Распятия, когда Тело и душа Христа, как бы расчленены и развеяны, перемешаны в мире, с красотой и болью, грехом и любовью.

И этот несчастный калека-солдатик без рук, и Харитон без ног — всё это единый образ «распятого», и образ жены Харитона, выступает как новая Магдалина, которая в своём сердце собирает «Христа», его части.
Этим и потрясает рассказ: он словно бы свершается в 7 измерениях, и его герои как бы подвешены в невесомости и их мысли, судьбы, страдания, грехи и любови, проходят друг через друга, как огненные кольца: всё смешалось, в аду войны: отец перестал быть Отцом, муж — мужем, Бог — богом, жена - женой: Люба изменилась за время войны и красота её изувечилась так, что даже «нищий не попросит у неё милостыню». А сын Алексея, маленький ещё, перестал быть ребёнком: это какой-то инфернальный старичок, понявший всю боль мира: он ходит в перешитых одеждах отца.

Сына зовут — Пётр. На определённом уровне «вращения колец» — это символ религии.
У мальчика, война украла детство, и он принял на себя крестную ношу взрослости и отца — Бога.
Напрашивается мысль: если однажды религия, освободится от этой ноши и «одежд в заплатках», Отца — как дивно она просияет? Какой детской и ангельской улыбкой, не старческой и измученной.. безжизненной?

До слёз трогает момент, когда Алексей возвращается к жене, обнимает её.. а жена плачет. Маленькая дочка  — Настенька, по-детски, не понимая ничего, но видя, что мама плачет, словно ей больно — подходит к отцу, которого никогда не видела (образ Бога?) и по-детски отталкивает его, словно он причиняет маме - боль.

И снова Платонов вовлекает читателя в карусель евангельских мотивов: к приезду отца, жена готовит пирог с изюмом. Тесто.. поливает слезами: образ Пасхи.
Но вот что странно: первый обед за столом — молча. Щи кушают — молча, словно на поминках (тут снова, закадрово сливаются образы Маши на вокзале, работающей в столовой, и образ Любови, готовящей мужу).
Люба не знает, как сказать мужу о том, что пока его не было, у неё кое-кто.. был.
Дочка Настенька (к слову, Платонов изумительно играет смыслами, смешивая образы русских сказок и Евангелие), первая проговаривается: уносит дольку пирога… для Семёна.

Алексей с робкой улыбкой, спрашивает жену, кто такой Семён?
И тут всё выясняется. Но с изумительным символизмом Платонова.
Это добрый человек.. и несчастный. Фашисты убили у него всю семью, и жену и трёх дочек.
Порхают блики символов, словно мотыльки в раю: третья дочка была совсем взрослая.. невеста почти.
И тут внимательный читатель ловит такого «мотылька», когда жена Алексея, отвыкнув от мужа, и стыдясь его, как невеста смотрит на него: робко и застенчиво.

Но что интересно, этот образ Невесты (Христовой?), рифмуется с возрастом Машеньки на вокзале, и дочкой убитой, этого Семёна: словно бы он её дух встретил на вокзале: огненные колёса вращаются… очерчивая лик Божества.

Тонкий момент: дочка Настенька, пока отец и мать выясняют отношения, говоря на повышенных тонах о Семёне,  усаживается к окошку и надевает очки.. Семёна, штопая рукавички (тут тоже чистая гармония, ибо в конце рассказа мы увидим стигматы на руке Отца).
Надо ли говорить, что для читателя-лунатика, это более чем прозрачный символ?

В Евангелии, есть прелестная легенда о Симеоне, слепом, которому было пророчество, что он до тех пор не умрёт, пока не «узрит» Христа, его пришествие.
И тут начинается ад женщины.
Нужно ли было Любе, всё говорить мужу? Про Семёна? Если любишь по настоящему — то малейшее утаивание, это уже измена себе: влюблённые прорастают друг в друга, тьмой и светом.
Просто мы привыкли не к высшей любви, а — к браку и к отношениям. К мужскому и женскому, т.е. к всё тем же моральным аберрациям.

Семён сначала приходил не к Любе, а к её детям. Свои то погибли. Потом робко поцеловал её в щёчку: два раза.
Заметьте, зеркальность этих поцелуев: Алексея, на вокзале, с Машей, и тут.
Дальше поцелуев, «дело» не пошло. Но измученная войной и одиночеством, женщина, стала жить с Семёном. Почти как брат и сестра (и снова зеркальный отблик Машеньки, ставшей Сестричкой для солдат).
Но разве мораль это волнует? Как и толпу? Это почти идентичные чудовища: мораль и толпа. Им лишь бы.. распять. Они не могут мыслить дальше себя и заглянуть в изувеченное сердце женщины, в ад её одиночества и боли.

И вот тут случается кое-что страшное. Любу.. «несёт». Это почти кровотечение слов и судьбы. Она начинает говорить страшные вещи. Говорить, говорить, говорить.. Иной раз остановиться в таких вещах, всё равно что умереть.
Она зачем-то говорит о том.. что кроме Семёна, был ещё один мужчина. Вот с ним кое-что было.

Но опять же, даже в этом аду любви, не дошло до «главного».
Мне даже неудобно говорить о том, что многие читатели повели себя как Алексей: тотальное и грубое непонимание самой природы Любви и боли. Души изувеченной. Не понимание самой природы Женщины, как божественного начала!!
Но в случае с Алексеем, есть алиби — в пространстве рассказа, он как бы мёртв ещё.
Платонов делает то, что когда то сделала Цветаева в своей изумительной трагедии — Федра: исповедь женщины, словно исповедь самой души, на этой глупой земле, где люди рады распять всех и вся, с наслаждением...
Точнее — исповедь не столько Любы, сколько — самой Любви!

Как можно этого не понять, я не понимаю. Для чего тогда читать книги, смотреть картины в музее, фильмы.. если не понимается самого главное в искусстве и в любви? Просто ради того чтобы смотреть?
Люба говорит о том, что она безумно тосковала по Алексею, что она любит его всем сердцем.

Но в этой чёртовой жизни, есть словно бы полыхающие тёмные бездны, куда ввергается наша душа, и душа смертельно зябнет порой в жизни, без лучика тепла и Радости. (в начале рецензии я обмолвился о рецензии друга, хорошей, но в которой был чудовищный срыв, в смысле «голоса», в одном всего слове — «удовольствие» спутали с «радостью», что отсылает чуткого читателя к греческой, евангельской природе этого слова — Благая весть. Это как спутать слона с мотыльком. Хотя чем-то они похожи: крылья и уши..).

Понимаете что происходит? Люба говорит… проповедует своим разбитым вдребезги, сердцем, евангелие самой жизни. Евангелие от женщины, в котором так нуждается религия.
Она говорит о том, что порой, ради любви — нужно сойти в ад «нелюбви», чтобы сохранить свою душу умирающую, на той самой «тропинке, заросшей травкой», — так пахли волосы Машеньки (Магдалины).
Просто душа женщины умирала и потянулась.. к свету: к капельке света и нежности.

Даже измены не было. Просто сердце коснулось капельки света. (Платонов по сути описывает экзистенциальное благовещение: хотите спор? Пролистайте хоть 100 статей, и вы не найдёте нигде этой сокровенной темы в рассказе. Это к вопросу о трагизме тотального непонимания Платонова, до сих пор).

Самое страшное в этом не то, что многие читатели не поняли «распятого женского сердца», как Пётр, отрекшиеся от Христа, от этой вечной правды жизни.
Страшно то, что многие в жизни, предпочитают внутренне умереть и озябнуть сердцем, зато сохранить видимость жизни, нравственности.. но когда встретят Христа, или любовь, или Красоту, не важно, они соприкоснуться с ней нечто мёртвым в себе, и не узнают уже ни Христа, ни красоту, ни любовь.

Люба сохранила в себе Любовь, не умерла душой.
Уже написав рецензию, и листая свой чудесный лиловый томик с дневниками Платонова, я обнаружил интересную мысль, связанную с этим рассказом:
Я продам душу, я отдам тело… но дождусь тебя живой, а не мёртвой, чтобы любить тебя, душу, тело.
Для сохранения себя, — она изменяет — для сохранения любви к мужу. У неё уцелела бы бездушная душа..
Удивительно то, что строка как бы андрогинна: начата она словно бы от лица мужчины, а завершается от лица женщины.
Впрочем, как и в жизни…

Конец рассказа никого не оставит равнодушным. Словно Евангельский свет от взошедшего второго солнца, пронзает всё и вся: светом любви и прощения, выпрямляется изуродованное войной, пространство жизни и души, и каждый возвращается к своим истокам, находит себя и вспоминает, что значит  — Любовь.
Наверно, в этом и главный смысл рассказа: нельзя прийти ни к какому богу, высшей красоте, истине или любви.. не вернувшись к себе — подлинному. А подлинный человек, это и есть — Любовь.

Короткое, но очень ёмкое и пронзительное повествование о двух людях, у которых война отобрала самое важное.

Повстречав однажды на привале двух людей — мужчину и маленького мальчика, во время перекура слушатель узнаёт насыщенную историю жизни Андрея Соколова — простого мужика, который, как и все, был вынужден оставить жену с детишками, чтобы отправиться на войну шофёром.

Соколову пришлось не сладко: многократные ранения, плен и лагеря, сражения и побеги, издевательства и избиения. Сколько раз мужчина был на волосок от смерти — и не счесть.
Но всё-таки он выжил, грезя мыслями о доме и любимой семье.
Но после всех тяжких испытаний Андрей узнаёт, что всего, чем он так дорожил, больше нет: шальной снаряд уничтожил участок подчистую, вместе с домом и его обитателями.
И всё рухнуло в один миг... Вот такая судьба человека.

Несмотря ни на что, сумев сохранить человечность, любовь и тепло в своей огромной душе, мужчина делится этим с маленьким мальчиком, которого он однажды повстречал.
Ванечка остался совсем один, потерял маму, а отец ушёл на фронт.

Так Андрей, недолго думая, представляется Ване тем самым папкой, которого мальчик уже и не помнит, ушедшим на войну, соединив две раненые и навеки брошенные души.

На такие произведения даже отзывы писать сложно, не то что их читать. Без слёз и ужаса не обойтись, как ни крути.
История поразительная, как не посмотри: такая маленькая, но содержит в себе столько боли и душевных мук, одиночества, надежды, горя и потерь, внутренней силы и снова надежды на что-то лучше.
И это не говоря уже об эпизодах сражений и попадания в плен, нечеловеческих условий среди зверей, не знающих пощады.

Книги про войну неизменно напоминают о тех кошмарных временах, которые мы должны помнить и никогда не повторять, о людях, которым мы должны быть благодарны, и о том, как важно защищать своё, но оставаться при этом человеком.

Небольшое, но очень емкое и страшное произведение, которое писатель посвятил Евгении Левицкой, члену КПСС с 1903 года. Само посвящение меня заинтриговало - какая такая КПСС в 1903 году, полезла читать про эту женщину, ее взаимоотношения с Шолоховым и вообще биографию. А потом перешла и к самому рассказу о судьбе Андрея Соколова, который был простым рабочим из Воронежской губернии, воевал в Гражданскую войну на Кавказе, потом работал на Кубани, вернулся в Воронеж, там женился на сиротке из детского дома, построил дом, родились у них дети, и тут бах - война, страшный 1941 год, фронт, ранение, плен, концлагеря, попытка побега, поимка, угроза расстрела, тяжелая работа на каменоломне, удачный побег к своим, трагические новости из дома, гибель старшего сына-артиллериста в последний день войны, возвращение с победой в страну, где нет больше семьи и он остался один, но решил стать отцом встреченному на улице сироте, отец которого погиб на войне, а мать попала под бомбежку. Рассказ основан на реальных событиях, и много внимания в нем уделяется человечности на войне, силе духа русского человека, взаимопомощи и поддержке, а также любви к родине и своему народу. Были в нем и другие эпизоды, связанные с жестокостью, предательством, эгоизмом, желанием в первую очередь спасти собственную шкуру, и пофиг, что будет с сослуживцами. Да, так было, так есть и так будет всегда, в критической ситуации все люди проявляют себя по-разному. Всего сорок страниц текста, а какая глубина.

Честно говоря очень сложно писать отзыв на такую книгу, все слова кажутся пустыми и пафосными, независимо от того, сколько чувств в них вкладываешь. Все-таки иногда слова просто излишни, поступки и события говорят сами за себя, и черт возьми, проникают в душу так глубоко, что остается просто трещина боли, хоть это и казалось бы чужая и давно пережитая боль. Земляк Михаил Шолохов, что в крупной прозе, что в малой талантлив на диво, восхитительно умеючи он играет на струнах души читателя. Эта история небольшая, но такая... тронет сердце, заставит прочувствовать, сопереживать, ощутить гордость за героя (глупо звучит, но не могу подобрать слово), ощутить его боль и решения, переворачивающие все сознание. А как больно читать про ребенка, особенно понимая сколько таких детей было в то время. Я не помню, когда плакала над книгой, но такой сюжет пронизывает насквозь (наверное слезы были при чтении "А зори здесь тихие" и "В списках не значился"), особенно в свете некоторых личных историй,о которых я даже тут писала

Такое олицетворение боли солдата в разоренной стране... А еще плен, ад, решения на лезвии бритвы, голод, и все это - судьба человека... Квинэссенция жизни в войну, самые яркие и трогающие, самые сильные и емкие фразы, бьющие наотмашь, сильнее я не встречала. И самое главное, концовка, такая же сильная по накалу вера в будущее, светлое, мирное и хорошее зарождается, что хочется ей верить. Не нужно чтобы такое адское месиво повторялось, мирного всем неба.

Рассказ о человеке несгибаемой воли, который не смотря на случившееся с ним беды, не корит злодейку судьбу, а преодолевая уготованное ему на пути, живет дальше. А случилось с ним, и в правду не каждому вынести по силам. В голодные годы умерли родители с братьями-сестрами. Во время войны в плен попал, но выстоял - не сломался, бежал при подвернувшейся возможности через два года. Да только узнал, что погибла жена с детьми, на месте дома осталась воронка от снаряда. А последний оставшийся в живых сынок, аккурат 9 мая в День Победы погиб от выстрела немецкого снайпера.
Андрей Соколов устроившись более-менее и определившись с работой, присматривается к мальчишке-оборвышу. Познакомившись с ним, и узнав, что Ванюшка - сирота, решает: "Не бывать тому, чтобы нам порознь пропадать!" и называется его отцом. И уже не один он на свете.

Так и шагают отец с названным сыном по русской земле. Ведь человеку нужно о ком-то заботиться и ради кого-то жить.

"Первая послевоенная весна была на Верхнем Дону на редкость дружная и напористая. В конце марта из Приазовья подули теплые ветры, и уже через двое суток начисто оголились пески левобережья Дона, в степи вспухли набитые снегом лога и балки, взломав лед, бешено взыграли степные речки, и дороги стали почти совсем непроездны..."©

31 декабря 1956 года и 1 января 1957 года в главной газете Советского Союза «Правде» был опубликован рассказ Михаила Шолохова "Судьба человека". Всего через год, в декабре 1957 года уже известный актёр Сергей Бондарчук представил в худсовет "Мосфильма" сценарий картины и получил добро на съёмки. В 1959 дебютная картина Бондарчука - режиссёра выйдет на экраны и покорит  сердца зрителей раз и навсегда.

Судьба обоих главных героев, как большого, так и маленького — обобщение судеб народа, прошедшего все круги ада войны, выстрадавшего победу над фашизмом. В испытаниях, выпавших на долю Андрея Соколова и Ванюшки, собраны воедино все беды и несчастья, обрушившиеся на советских людей.

Судьба человека... Судьба мужчины прошедшего войну и выжившего в концлагере, потерявшего всех близких и выстоявшего описана в рассказе. Казалось бы, претерпев все мучения и испытания, такой человек, тем более мужчина, должен очерстветь окончательно, но нет... Сердце Андрея Соколова распахивается навстречу маленькому мальчику, которого обездолила и сделала сиротой война.

Как в рассказе, так и в фильме двум потрясающим мастерам, Шолохову и Бондарчуку, удалось настолько реалистично показать чувства и эмоции героев, что обе работы вызывают не только восхищение, но и абсолютное чувство эмпатии. Сердце сжимается, слезы наворачиваются на глаза, когда читаешь рассказ и когда смотришь фильм. Трогательно, по-настоящему, близко...

Страшно, когда война калечит судьбы, страшно, когда отнимает у человека все, но когда осознаешь, что в глубине израненных людских душ все таки теплился свет веры, надежды и любви, поражаешься силе и сердечной мудрости русского человека.