Рецензия на книгу

• 

  Krysty-Krysty27 ноября 2016 г.

  Все вместе сливается теперь в одно и складывается в единый, тот самый, единственный, вспыхивающий ярким пламенем, достающим до самых высоких вершин вселенной, — текст, который еще предстоит разгадать...

  Талантливый зритель, гениальный созерцатель не имеет ни малейшего шанса поделиться плодами своего таланта - для этого ему надо быть талантливым рассказчиком, а уже для этого безграничность видения должна ограничиться определенной формой выражения, "живое пространство" должно "структурироваться", жидкая фантазия затвердеть... и самое сложное - "я" должно выйти на "ты" (уловка "мы" не помогает). Это проклятье называется "смотри как я смотрю".
  Проклятый Хандке... Как я тебя понимаю, я тоже из проклятых.
  Я тоже имею этот талант созерцателя (кто знает, может, я даже гений?!), но и мне, как и тебе, не хватает таланта, чтобы им поделиться, чтобы пустить в "свое пространство", так тщательно огороженное, утоптанное, другого зрителя. Я тоже брожу по этой "бесформенной промежуточной территории", в "головокружительном многообразии, открывающемся в одном-единственном емком воображаемом образе", среди слов в пробельных пустотах, между замыслом и воплощением, на той несуществующей границе, которую можно бесконечно искать созерцанием - границе, где один оттенок окончательно переходит в другой.
  

  
  Я увидел, как распахнулось передо мною царство слов — вместе с великим духом форм.

  Сознание само по себе есть бесформенная идеальная абстракция, пространство, создающее пространства, в которых из первозданного хаоса лепятся космические массы - вероятные звезды, или планеты, или аномалии, или пустые стерильные области - потенциал первовеществ, из которых хочет родиться речь. Это та "ускользающая перспектива", несуществующая в предметном мире "линия" горизонта. Попытка передать сознание обречена на провал, это извержение потайной плазмы, которая, чтобы не убить, должна застыть, уформиться - умереть. Текст Хандке как ландшафт: медленно движутся геологические плиты высказывания - мысль, которую тэк(с)тонические (случайная опечатка еще никогда не была так кстати) сотрясения лепят в озвученную фразу... пока она дойдет до читателя, магма выбора полностью застынет окончательно отобранными из возможных синонимами, но еще сохранит жар и пар коннотаций.

  Сквозь идеально бесформенный текст Хандке моя собственная мысль проносится не цепляясь ни за одну форму, никакое напряжение извилин не в состоянии долго сосредоточиться на бесплотных фразах, мы с текстом отталкиваемся, потому что у нас одинаковая полярность... проклятый Хандке, ты попал под заклятие забвения таких не берут в Когтевран.

  В бесформенных, расплывчатых, мглистых рефлексиях Хандке конденсируется тоска по дому, своему уголку (ностальгически-романтическая и бытовая, приземленная), тоска по форме как уверенности, определенности в жизни, тоска по самореализации, самоутверждению, усталость от одиночества - тоска по человеку, к которому никак не получается приблизиться. Попыток приблизиться хватает - коллега Зоргера, который так и не стал другом; брат и сестра в деревне, что не стали семьей; женщина, которая прошла неподалеку, но не стала спутницей; дитя, что не стало альтер эго, не стало другом, не стало... снова семьей.

  Мир рождается исключительно через слово, иначе его никак не передашь другому (и описывать словами ландшафты Сезанна - издевательство и наглость). Часто и неслучайно Хандке возвращается к языку, своему и чужому ("Ему так хотелось за это полюбить ее на своем языке, через свой язык"), детскому и кошачьему ("еще немного – и она [кошка] породит свое первое слово"), "тому дематериализованному и все же материальному языку". Как сливаются, взаимопроникают чернота ночного неба и чернота ночной земли - так взаимопроникают понятия, очерченные языком своим и чужим, - те же самые в переводе и все-таки разные из-за языкового нетождества.
  

  
  ...бесформенность все продолжалась...

  Надоевшую антиномию "форма - содержание" Хандке пытается решить наполняя форму формой, то есть форма - и есть содержание текста, объект художественно-философского исследования, более лично-художественного, чем аналитически-философского. Автор говорит напрямую: форма - это детали в ландшафте, слова в потенциале речи, сознания, настоящее в разливе времени, Родина далекая и "малая", потенциально ласковая к своему и потенциально жестокая в контексте истории, "вопияние" к Богу (а Бог - это невоплощенная фантазия), форма - это и невинность, это и... совершенное пальто - это жизнь, несмотря на то, что «традиционные формы жизни воспринимались большинством того поколения как "смерть"».

  Хандке пытается нащупать форму принципиально неформализируемых понятий. И называя их, естественно, сужает их, примитивизует, но и доносит до читателя - чтобы объяснить море, иногда нужно принести его в ладонях, по крайней мере часть характеристик (мокрота да солёность) останется.
  Он думает время (после Пруста): "давнее прошлое слилось с настоящим" и «мне захотелось встряхнуть хорошенько настоящее, встряхнуть "как маримбу", дабы заставить его звучать и тем самым попытаться его сохранить».
  Блуждая в билингвизме, Хандке думает родину «молчаливую жизнь регулярных форм в тишине», где "небо вливается в мощеные мостовые", лепит ее в воспоминаниях из вязкого материала идеологем, детских до-языковых экспрессий, «диалектов, считавшихся некогда "акцентами души"».
  Хандке думает... кошку, которая одна живая, объемная, одна полноценно принадлежащая более как трем измерениям спокойно, гордо проходит через двумерные страницы текста - "мелкое монументальное животное", оно одно знает и молча скрывает тайны совершенной формы.
  Думает человека как безграничность ландшафта с незаметными границами перехода оттенков, но все-таки (особенно в сравнении с кошкой) принадлежащего не миру, а тексту, то есть двум измерениям х да у (особенно это заметно в "По деревням"). При думании человека Хандке сторонится индивидуализации. Попытка вещания героев в Санкт-Никогдабурге неудачна, герои не обретают формы, остаются говорящими абстракциями. Называя в другой книге ребенка девочкой, автор отдает предпочтение бесполому рассказу. Читателю трудно проникнуться слишком личными рефлексиями автора, но иногда в абстрактном акварельном пейзаже, пропущенном через мясорубку подсознания конкретного зрителя, проступают "пятна Роршаха" и конкретизируются в очерченный рисунок (индейскую маску?).

  Проклятый Хандке... Как я понимаю твою муку "чувства бесформенности", обреченную на неудачу попытку вогнать невыразимое в оболочку фразы. Созерцание, "право писать" не дает, к сожалению, мастерства писать, многие неуклюжести - точно насыпавшийся в туфли песок, который мог бы иллюстрировать особенный ландшафт, указывать характеристики почвы, но только натирает ноги - не до ландшафта...

  Моя эмпатия (которая почти дотягивает до симпатии) рождается не через слова, а через промежутки между слов... я физически чувствую страдание автора, бессилие в формализации пространства, и я понимаю "мечту иметь возможность ограничиться чистым изображением этих форм, без объяснений".

  Па-беларуску першатэкст...

  Тут...

  
  Все вместе сливается теперь в одно и складывается в единый, тот самый, единственный, вспыхивающий ярким пламенем, достающим до самых высоких вершин вселенной, — текст, который еще предстоит разгадать...

  Таленавіты глядач, геніяльны сузіральнік не мае ані найменшага шанцу падзяліцца плёнам свайго таленту - для гэтага яму трэба быць таленавітым апавядальнікам, а ўжо для гэтага бязмежнасць бачання павінна абмежавацца пэўнай формай выказвання, "жывая прастора", плыўная фантазія мусіць "структуравацца" і найскладанейшае - "я" павінна выйсці на "ты". Гэта пракляцце - "глядзі як гляджу я".
  Пракляты Хандке... Як я цябе разумею.
  Я таксама маю гэты талент сузіральніцтва (хто ведае, можа, я нават геній?!), але і мне, як і табе, бракуе таленту, каб ім падзяліцца, каб пусціць у "сваю прастору", так старанна апісвальную, абгароджаную, утаптаную, іншага гледача. Я таксама блукаю па гэтай "бясформавай прамежкавай тэрыторыі", у "головокружительном многообразии, открывающемся в одном-единственном емком воображаемом образе", сярод словаў у прабельных пустотах, паміж задумай і ўвасабленнем, на той няіснай мяжы, якую можна бясконца шукаць сузіраннем - мяжы, дзе адно адценне канчаткова пераходзіць у іншае.
  

  
  Я увидел, как распахнулось передо мною царство слов — вместе с великим духом форм.

  Свядомасць сама па сабе ёсць бясформавая ідэальная абстракцыя, прастора, якая сама стварае прасторы, у якіх з першатворнага хаосу лепяцца касмічныя масы - патэнцыйныя зоркі, або планеты, або анамаліі, або пустая стэрыльная прастора - імавернасць першарэчываў, з якіх хоча нарадзіцца маўленне. Гэта тая "ускользающая перспектива", няісная насампраўдзе "лінія" далягляду. Спроба перадаць свядомасць асуджаная на правал, гэта вывяржэнне патаемнай плазмы, якая, каб не забіваць, мусіць застыць, уформіцца - памерці. Тэкст Хандке як ландшафт: марудна рухаюцца геалагічныя пліты выказвання - думка, якую тэк(с)танічныя (выпадковы абдрук яшчэ ніколі не быў так дарэчы) страсенні лепяць у прамоўленую фразу... пакуль яна дойдзе да чытача, магма выбару цалкам застыгне з канчаткова наліплымі магчымымі сінонімамі, але яшчэ захавае жар і пару канатацый.

  Дасканала бясформавы тэкст, так што мая ўласная думка праносіцца скрозь яго не чапляючыся ні за адну форму, ніякае напружанне звілінаў не здатнае доўга засяродзіцца на фразах, мы адштурхоўваемся, бо маем аднолькавую палярнасць, пракляты Хандке, ты трапіў пад заклён забыцця.

  У бясформавых, расплывістых рэфлексіях Хандке кандэнсуецца туга па доме, сваім куточку (настальгічна-рамантычным і побытава-прыземленым), туга па форме як упэўненасці, вызначанасці ў жыцці, туга па самаакрэсленні, самаспраўджванні, стома ад адзіноты - туга па чалавеку, да якога ніяк не атрымліваецца наблізіцца. Спробаў наблізіцца багата - калега Зоргера, што не стаў сябрам; брат і сястра ў вёсцы, што не сталі сям'ёй; жанчына, якая прайшла непадалёк, але не стала спадарожніцай; дзіцё, якое не стала альтар эга, не стала сябрам, не стала... зноў сям'ёй.

  Свет нараджаецца выключна праз слова, інакш яго аніяк не перадасі іншаму (і апісваць словамі ландшафты Сезанна - здзек ды нахабства). Невыпадкова зноў і зноў думка вяртаецца да мовы, сваёй і чужой ("Ему так хотелось за это полюбить ее на своем языке, через свой язык"), дзіцячай і кашэчай ("еще немного – и она [кошка] породит свое первое слово"), "того дематериализованного и все же материального языка". Як зліваюцца, узаемапранікаюць чарната начнога неба і чарната начной зямлі - так узаемапранікаюць паняткі, патэнцыйна акрэсленыя мовай сваёй і чужой, - тыя самыя ў перакладзе і ўсё-такі розныя праз моўную нятоеснасць.
  

  
  ...бесформенность все продолжалась...

  Надакучлівую антыномію "форма - змест" Хандке спрабуе вырашыць напаўняючы форму формай, то бок форма - і ёсць змест тэксту, аб'ект мастацка-філасофскага даследавання, больш асабова-мастацкага, чым аналітычна-філасофскага. Аўтар кажа наўпроста: форма - гэта дэталі ў ландшафце, словы ў патэнцыяле маўлення, свядомасці, цяпершчына ў повені часу, Радзіма далёкая і "малая", ласкавая і жорсткая, лямантаванне ("вопияние"), форма - гэта і нявіннасць, гэта і дасканалае паліто - гэта жыццё, нягледзячы на тое, што «традиционные формы жизни воспринимались большинством того поколения как "смерть"».

  Хандке спрабуе намацаць форму прынцыпова нефармалізоўных паняткаў. І называючы іх, натуральна, звужае іх, прымітывізуе, але і даносіць да чытача - каб растлумачыць мора, часам трэба прынесці яго ў жмені, прынамсі частка характарыстык (мокрасць ды салёнаць) застанецца.
  Ён думае час (пасля Пруста): "давнее прошлое слилось с настоящим" і «мне захотелось встряхнуть хорошенько настоящее, встряхнуть "как маримбу", дабы заставить его звучать и тем самым попытаться его сохранить».
  Блукаючы ў білінгвізме, Хандке думае радзіму «молчаливую жизнь регулярных форм в тишине», дзе "небо вливается в мощеные мостовые", лепіць яе ва ўспамінах з воглага матэрыялу ідэалагем, дзяцінных да-моўных экспрэсій, «диалектов, считавшихся некогда "акцентами души"».
  Хандке думае... кошку, якая адна жывая, аб'ёмная, адна паўнавартасна належная больш як тром вымярэнням спакойна, ганарліва праходзіць праз двухмерныя старонкі тэксту - дробная манументальная жывёлінка, якая ведае і моўчкі хавае таямніцы дасканалай формы.
  Думае чалавека як бязмежнасць ландшафту з незаўважнымі межамі пераходу адценняў, але ўсё-такі (асабліва ў параўнанні з кошкай) прыналежанага не свету, а тэксту, то бок двум вымярэнням х ды у (асабліва гэта заўважна ў "По деревням"). Пры думанні чалавека Хандке ўцякае ад індывідуалізацыі. Спроба прамаўлення герояў у Санкт-Ніколібурзе няўдалая, яны застаюцца гаваркімі абстракцыямі. Называючы дзіця дзяўчынкай у іншай кнізе, аўтар аддае перавагу бясполаваму аповеду. Але чытач не толькі "замінае" аўтару, але і дапамагае: нейтральны пейзаж, прапушчаны праз мясарубку падсвядомасці канкрэтнага гледача, абавязкова займее ўзор, праступяць "плямы Роршаха", што складуцца ў акрэслены малюнак (індзейскую маску?).

  Пракляты Хандке... Як разумею я тваю пакуту "пачуцця бясформавасці", марную спробу ўвагнаць невыказнае ў абалонку фразы. Сузіральніцтва, "права пісаць" не дае, на жаль, майстэрства пісаць, многія нязграбнасці - рыхтык набраны ў чаравікі пясок, які мог бы ілюстраваць адмысловы ландшафт, паказваць характарыстыкі глебы, але толькі муляе - не да ландшафту...

  Але мая эмпатыя (што амаль дастае да сімпатыі) паўстае не праз словы, а праз прамежкі між словаў... я фізічна адчуваю пакуту аўтара, абмежаванасць у фармалізацыі прасторы, я разумею "мечту иметь возможность ограничиться чистым изображением этих форм, без объяснений".

  19

  449