Золотая цепь

– Как он тебя назвал? Ну, перед тем, как уйти?
– Fy nghariad bach. По-валлийски это означает «моя дорогая». «Моя любимая доченька».
Она вызывающе взглянула на Джесса, но тот, судя по всему, и не думал смеяться над нею.
– Моя мать о нем часто говорит, – объяснил он. – Я не думал, что он на самом деле такой.
– Какой – «такой»?
Джесс пристально смотрел куда-то мимо Люси.
– Моего отца не стало еще до моего рождения. Когда я умер, то подумал, что, может быть, встречу его, но этого не случилось. Мертвые уходят далеко, в иную страну. Я не могу последовать за ними.
– А почему?
Люси как-то раз спросила Джессамину о том, что происходит с человеком после смерти, но Джессамина ответила, что не знает этого, что призраки обитают в некоем «чистилище», а не в царстве мертвых.
– Потому что я не могу покинуть ваш мир, – сказал Джесс. – Когда восходит солнце, я проваливаюсь во тьму и снова прихожу в себя лишь после заката. Если и существует жизнь после смерти, я ее не видел и ничего не знаю о ней.

Незнакомец отскочил в сторону, но недостаточно проворно. Рукопись настигла его, рассыпалась и превратилась в белый бумажный водопад.
Люси взялась за настольную лампу, и когда неизвестный бандит попал в круг света, она, наконец-то, смогла разглядеть его как следует. У мужчины были черные волосы, совершенно прямые – полная противоположность кудрям ее брата, вечно пребывавшим в беспорядке. Зеленые глаза пристально смотрели на девушку из-под темных ресниц.
– Значит, вот что имеют в виду, когда говорят «литературное произведение поразительной силы», – холодно произнес Джесс после того, как последние листы с шуршанием опустились к его ногам. 

– А что такое «гранильные работы»? – спросила она, не потому, что ей это было интересно, но потому, что ей на глаза попалась вывеска «А. Джонс, Гранильные работы», и еще потому, что присутствие Мэтью ее нервировало.
– Здесь высекают на камне разные лапидарные формулировки, – ответил Мэтью, – чтобы сохранить их в веках. Например, мудрые изречения: «мы только прах и тень». Или, наоборот, всякую чепуху, вроде слов, которые срываются у меня с языка.
Корделия кивнула на вывеску.
– Они продают фразы?
– Они продают предметы, на которых вырезаны фразы, – пояснил Мэтью. – Например, можешь обратиться в эту лавку, если нужно выгравировать на обручальном кольце слова любви. Или вырезать слова сожаления и печали на своей могильной плите. Я лично планирую выбить у себя на надгробии что-нибудь возвышенное.
– Ты меня удивляешь, – улыбнулась Корделия. – Я вся внимание.
Мэтью воздел руки к небу, и лицо его озарил свет вонючих керосиновых ламп.
– Возможно, это будет нечто простое, вроде: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?». Но нет, вряд ли это изречение во всей полноте передает свет, который я несу в жизнь близких и друзей, и печаль, которую они испытают, когда светильник угаснет. Может быть:

«Напрасно не трать сожаления слов,
И горькие слезы не лей.
Под камнем покоится бренный остов,
Но факел горит средь теней».

– Никогда не думала, что существа Нижнего Мира интересуются живописью и поэзией, – заметила Корделия. – Но, с другой стороны, почему бы и нет, верно? Это мы, Сумеречные охотники, далеки от искусства. Мы не творческие люди.
– Почему же не творческие? – возразил Мэтью. – Просто нам с детства внушают, что это не наше дело, что нам не следует опускаться до ерунды, занимающей простых. Не путайте подчинение запретам с природным отсутствием талантов.
– А вы творите, Мэтью? – спросила Корделия, глядя ему прямо в лицо. – Вы рисуете, пишете красками, сочиняете стихи?
– Люси пишет, – сказал Мэтью, и глаза его превратились в два темных озера. – Мне казалось, она иногда посылает вам свои произведения.
– У Люси свои проблемы, – ответила Корделия. – Она ничего не говорит, но я знаю: она очень боится. Возможно, рано или поздно она вынуждена будет бросить литературу потому, что она – Сумеречный охотник. Считается, что это должно быть для нее важнее всего остального. 

Малкольм Фейд появился в Лондоне в начале века и объявил, что станет Верховным Магом, потому что Рагнор Фелл добровольно покинул этот пост, а Магнуса Бейна никто не видел уже несколько месяцев.
Люси пребывала в полнейшем восторге от этой новости, особенно после того, как Фейд нанес визит в Институт, чтобы поболтать с Уиллом и Тессой. Она рассказывала, что у него волосы цвета соли и фиалковые глаза, была влюблена в него почти целую неделю и не могла писать Корделии ни о ком и ни о чем, кроме него.