Палисандрия

Прочитав только этот отрывок, становится понятно, что в руках держишь далеко не проходной роман. И с каждым последующим прочитанным словом только утверждаешься в этой мысли. У этой книги масса поклонников и критиков. Но все они могут сойтись в одном – книга, безусловно, уникальна.
«Палисандр, Палисандр, дерзай же!» - последний призыв Лаврентия Берии к своему внучатому племяннику. И Палисандр дерзнул. Может быть не так и не в том направлении, как думал его дядька, но уж точно спорить никто не будет, что акт дерзновения был свершен. С момента весьма торжественной гибели Лаврения, Палисандр еще ни раз и ни два удивит читателя. Каждому антироману по приличному антигерою. Главное, чтобы эти антигерои оставались на страницах книг и не выходили в реальную жизнь, но что-то я размечтался.

Образ Палисандра –удавшийся скетч на людей, имеющих неограниченный доступ к благам верхушки власти. Ничего не умеющие и из себя ничего не представляющие, они пользуются всеми возможностями, получают удовольствия, которые, порой, находятся на грани добра и зла. У этих людей нет принципов, и они не принимают ни каких решений и ни на что не влияют. Такие своего рода ЛОРы, ЖОРы и ДОРы из известного анекдота (для тех, кто не в курсе – любовницы, жены и дочери ответственных работников). Возникает вполне законный вопрос – а для чего же их тогда держат? Должна же быть во всем этом какая-то прагматичность. Все верно – должна, и она есть.

С одной стороны – это отличный рычаг давления на ответственных работников в случае, когда те по каким-то неведомым причинам (например, взыгравшая не к месту совесть или обострившееся чувство справедливости) начинают выходить из обоймы «всеобщего семейного блага». А с другой – это отличное одноразовое изделие № 1, которое после использования и выкинуть не жалко. Так что инвестиции в подобных людей вполне себе окупаются со временем и в масштабах целой страны. Впрочем, все это о книге, как вы понимаете. Но что именно случилось с Палисандром вам предстоит узнать самостоятельно.
Но не стоит ограничиваться человеческими прототипами для образа главного героя. А может ли быть таковым целая страна? Это сложная литературная задача, но, судя по этой книге, вполне себе реализуемая. Чтобы хоть как-то пояснить этот тезис, придется балансировать на грани спойлерства.

Представьте себе страну, которая строит вполне себе гуманистический для народных масс строй, в котором во главе угла стоит обычный человек. В начале это строительство даже реальное. Но как водный поток размывает могучий берег реки, так и поток некомпетентных, алчных, меркантильных и беспринципных людей выхолащивает самую лучшую идею. Остается только декларация идеи, а за ней стоят плотские утехи власть имущих. Такая пародия.

Редко встретишь пародию на пародию. Но вот она перед вами.
Соцреализм был провозглашен и закреплен на государственном уровне. Идейные люди ушли, остались пародисты. Какие принципы соцреализма – народность, идейность, конкретность? Нет, пародисты о них не слышали. Этот момент на широкую ногу раскрыт в книге.

Герои изъясняются крайне сложно и витиевато. Ни о какой народности, не говоря о конкретности, не может идти и речи. Эти люди живут в другом мире, созданном по образу и подобию своему. Слишком «высоко» они забрались, чтобы изъясняться яснее, да и для кого. В этом мире небожителей своя идейность со своим мирным бытом «простых» людей, собирающих коллекции канделябров и штор. Найдется место и героическому подвигу во благо «высшего» общества.

В сухом остатке, перед взором читателя встает образ такого двуликого существа. А может быть двуполого? В прочем, не буду лишать вас удовольствия выяснить это самостоятельно.

P.S. И на последок хотелось бы предостеречь. В книге много моментов, которые могут вызвать оторопь, возмущение и даже желание бросить чтение. Будьте готовы к этому, эти моменты создают контекст происходящей в книге реальности. Не концентрируйтесь на них, это далеко не самое главное.

Эпилог к книге
Стоял ноябрь, а может быть и март. Свидетель по делам Российского Хронархиата и Командор Ордена по праву наследия Палисандро в начале девятого вечера проделывал неспешный подъем по ступенькам винтовой внутрибашенной лестницы Спасской башни.
Закрутившись до конца, толкнул входную, броней одетую дверь, что вела в каземат с часовым механизмом. Все внутреннее пространство говорило о том, что сюда никто не заходил с того самого дня. Так выглядит безвременье.
Часы так и не запустили, после того как дядя перепоручил себя в ведение Хроноса. Но теперь уже настало время запустить Время.
Палисандро заботливо смазал часовой механизм все тем же вонючим поволжским маслом и ровно в двадцать сорок две запустил часы.
«Ну вот и все, дядя, безвременье кончилось» - теперь уже в последний раз он вспомнил своего дядю.

В тишине зари, когда фонтаны, извергнувшись последним всплеском, сковываются ледяною прохладой, бережливо и безжалостно охватывающей каждую струю (помимо тех, что уже перестали быть струями, влившись в общую водяную массу, которая лишает каждую струю её индивидуальности, заложенной непреходящими бурлениями и пузырениями и даже, если позволите, завихрениями, извините уж за невольный каламбур, давая, впрочем, взамен нечто другое — общность и цвет, а также слив в канализацию), в преддверии зычного голоса Одеялова, что уже грозится вырваться из-под вислых усов облаком пара и сотрясением барабанных перепонок собравшихся, становится всё более очевидно и отчётливо щемяще звонко на душе, что вот уже и весна — эта бесконечная агония увядания — подходит к концу, к концу же подходит и вода в ванной, вытесняемая из оной моими объёмами, в полном соответствии с архимедовыми теориями — так, что хочется закричать «Эврика!», но боишься пропустить вечный зов к трапезе, поданной на том самом лобном месте, где раньше подавались совсем другие блюда, а сейчас эти самые, как, впрочем, и не только они (не будем голословны и придирчивы — это слишком недостойно для такого прекрасного вечера).

Все эти литоты, впрочем, не должны вводить в заблуждение касаемо истинных размеров (или размеров истины, если вам так угодно, о недоверчиво листающий страницы моей жизни amigo) ни ванны, ни конца, ни струй, ни даже усов Одеялова. Лишь только созерцая эти размеры, вид их представляется тем больше, чем глубже смысл ты в них вкладываешь — а как трудящийся на поприще ключей и скважин, и замков, и дверей, и девок, и нижнего белья, я в этом кое-что смыслю, tios (тут следовало бы вставить непечатный символ озорной улыбки, кои уже должны будут стать печатными, следуя за прогрессом языка, к тому времени, когда вы, мой любезный Биограф, будете остервенело листать мои записи). А раз так, то и упоминать о них я боле не стану — не к лицу озорной юности быть столь мелочной и дотошной, а мудрой старости — въедливой и скрупулёзной.

И в тот самый миг, что приближается, волнами накатывая из брюха Одеялова, я и пишу эти строки, боясь допустить какую-либо неточность, но и не желая перегружать свой text излишне, сверх того, что необходимо и достаточно для решения той головоломки, что не даёт покоя мне самому, решая её и ночами, и в походной ванне в шатре близ Аустрелица перед финальным сражением конногвардейцев кардинала Мендосы и бравых лесорубов генацвале Сталина.

Сумятица! Сумятица и оголённый нерв! А уж учитывая мою нелюбовь ко всяческому оголению бөтенләй, можно понять, как сложно мне даётся это эквилибрирование. И — вотще! Вот что самое пренеприятное в этой истории. Как если вместо ванны в замшелом кабаке тебе предложат придорожную канаву, а согласившись, обнаруживается, что никакой канавы-то и нет — одни перекрёстки, как на кладбище для плебса. А время шло и шло, и возвращалось, и убегало, и дразнило, словно смоковница иссушённых годами грудей прекрасной незнакомки с Новодевичьего... Время шло.

И вот сей миг! Одеялов изверг из себя мешанину слов, отдалённо напоминающую драматическое «Кушать подано!», а из меня отошли воды. И не было в них ни бурления, ни пузырения, ни даже самой завалящей завихренности. Были они горячи и обволакивающи, и полны немого покуда укора в неразгаданной загадке. И покамест укор не обзавёлся правом голоса, я выбираю выйти из границ сознания, а говоря проще — отключиться (что вообще-то непросто сделать бывалому ключнику, уж поверьте). Но вместо этого — умер.

Надеюсь, хоть вы, мой Биограф, разгадаете эту загадку. Впрочем, не буду тешить себя тщетными надеждами — уж если мои усилья были втуне, то куда уж вам до тайн мироздания, крючкотвору и формалисту. Однако, мало ли...

Эпилог:
Появился я на свет в походной ванне, росту во мне было без малого восемь футов, и был я гермафродитом. Взоржав, я поперхнул усатого Одеялова, застряв в его усах почти уж до конца вылетевшие слова. Мне было скучно, и всё это уже прожито. Назад вернуться, иль вперёд пойти? В объятья водной массы детства, в избу батоно дяди Иосифа, или в неведомые дали бурлящих струй Истории? Загадка. И чую, на разгадку мне понадобится много сил, а потому воткну пока я ключ свой в скважину, что так подходит ему ладно — а как иначе, коль родились они в одно мгновение, когда прохлада сковывала струи, а весна подходит уж к концу.

Я прочитал эту книгу, ничего не зная о её авторе и времени написания, как ни странно это может показаться. Так вот мне она показалась настолько современной, что я думал, что она написана совсем недавно. Хотя, конечно по историческим меткам, ничего из современности там нет, а вот какой-то такой бесшабашный задор по отрицанию всего и вся мне и дал неправильный ориентир.

Для младого поколения: КНИГА 18+. Уж не знаю послужит ли это отпугивающим моментом или наоборот привлекательным. Но описания половых актов там наличествуют в количестве превосходящем даже самые смелые ожидания. В основном это геронтофилия со стороны молодого ГГ, хотя есть и такие моменты, которые описывают половые акты других героев книги.

Я не склонен был видеть в половых актах половые акты и до того как почитал биографию автора и критику на книгу. Сейчас я вижу это со всей отчетливостью. В книге, которую сам автор называет пародией на мемуарно-авантюрно-эротико-политико... кококо...роман, больше описан аллегорический путь автора из России на Запад и мечта о возвращении. Половой акт со старухой у автора, мне кажется, символизирует чтение классической литературы. Старая няня, совратившая Палисандра в детстве, - соответственно некая абстрактная Арина Родионовна, и вся его эпопея с траханьем старушек, это дикая дионисийская любовь автора к чтению классической (несовременной ему) литературы. С другой стороны, можно перевести это в другую плоскость, и сказать, что автор всю эту литературу вертел на метровом вертеле.

Дальнейшее изгнание автора и его путешествие по рукам и хюрем символизирует его скитания по Западу, продажу своего таланта за деньги, и всё в таком духе.

Эпилог.
Автор поразил меня своим языком. Язык автора очень богат, он неописуем, непереводим. Временные и пространственные скачки напомнили мне "Улисса" Джойса. Автор делает невозможные для того времени вещи, описывает покушение на Брежнева и половой акт героя с его женой еще при жизни прототипов. Вся эта конъюнктурщина, сведение всех популярных жанров в единого Франкенштейна, хоть и умело по форме, но отвратительно по сути. Автор умудрился впихнуть в свое произведение даже Набокова, вдохновившего его, в виде пожилого Сибелия развратившего молодую Мажорет, альтер эго ГГ.

За что же я поставил 4? За язык, за смелость, за талант. На 5 слишком пошло.

Первое знакомство с постмодернизмом, наверное, чаще всего именно такое: ты теряешься, какие-то догадки о происходящем в книге доходят только к середине чтения ("Да он болен!"), к концу ты надеешься что автор-таки будет играть по правилам и начнёт уже с читателем диалог, чтобы тот не чувствовал себя таким же растерянным как в начале. Ан нет. Вакханалия на страницах продолжается, ты задумываешься о том, так ли велико и важно влияние на вкус от подобной "настоящей" литературы, и не станешь ли ты потом Палисандром, а может ну его эти книжные игры?! где моя сто пятая книга от Донцовой, там хоть не Сталина собакой травят!..Палиса-а-андр! А, Палиса-а-андр! Что за имя, что за ванны, Брежнев, старухи, Кремль, Кремль, гермафродит, будущий биограф - не родись!

О сюжете "Палисандрии" невозможно ничего сказать, потому что его линейность спорна, внимания не требует никакой. Рациональности, собственно, тоже. И всё же происходящее всё равно цепляет, гипнотизирует, и это одеяло из лоскутков просто принимаешь как требование жанра. Сюжет присутствует как какая-то сложная шутка для людей с айкью за 130 (у меня такого нет, ха-ха), а балом правит лишь бесконечная, ни на секунду не прекращающаяся болтовня Палисандра, который насилует читателя, потом ублажает, потом хлёсткой пощёчиной выбивает зубы и так вплоть до последней страницы, в которой уже не веришь, что Палисандр когда-нибудь умрёт, а если умрёт, то не будет ли потом он мной, так уж много у него было перевоплощений.

Было бы здорово броситься словами Гениса о том, что "фетишизм языка - ответ на обмеление содержания", и что в "Палисандрии" оно самое. Но не возьмусь. Несерьезно рассуждать серьезно о жизненном пути такого литературного индивидуума, который то ли всю жизнь в ванне, то ли между чьими-то обрюзгшими и варикозными ногами. Пусть даже манера автора/героя игры с русским языком является лишь поражающим средством, ловушкой для читателя, что словно загипнотизированный будет с Палисандром до конца, до 2044 года, минуя Сталина, Брежнева, замочные скважины и боясь рождения в будущем Мессии - биографа главного героя, которому тот даже оставил посвящение. Палисандр случился и понять что это было - невозможно. Был и был. Палисандрой.

И хоть написать рецензию на эту книгу для меня оказалось почти недельным делом, когда я металась в попытке понять собственное впечатление и облечь эмоции в слова, я всё-таки пришла к тому, что книга мне понравилась. Я ни-че-го не поняла. И это было неожиданно приятно. Палисандр - то ли псих, то ли фантазия, то ли метафора, которую мне никогда не постичь, но его бесконечная история о самом себе была в какой-то мере довольно трогательной. Психам ведь тоже хочется выговориться.

Читаешь рецензии на книгу - одно и то же. Пошлость, страх, отвратительное ощущение после прочтения...и тд и тп.
Эту книгу нельзя читать серьёзно: это пародия, жёсткая, очень
жёсткая пародия на всё и вся, начиная с любовных романов, кончая политическими и эпистолярными. Автор высмеял всё, что возможно и невозможно, банальные ходы, повороты сюжета, детали в описаниях, доходя в этом до абсурда.
А язык... каждая фраза поёт, смеётся, звучит, играет - каждая.
Согласен, очень много пошлости, очень, особенно для меня, человека к этому отвратного. Но вот вопрос, почему-то Мураками, например, это в упрёк не ставит, да и другим (с высоким рейтингом тоже). Ой, как странно. С чего бы это...
ай яй яй... ><

Если у тебя есть компьютер или литографическая машинка, ты можешь имитировать знаки и буквы в любом количестве, составляя из них слова, потом превращать их в связный текст грамотно подбирая слова. Вот Саша Соколов грамоте обучен, но вылавливает слова в произвольном виде, так что предложения складываются в абракадабру и бессмыслицу. И это ли автор "школы для дураков" и "между собакой и волком" ? . Здесь всё сложнее. Есть персонаж Лаврентий, который почему то повесился на минутной стрелке часов Спасской башни, а дальше всё как в тумане. Это минус. ...  А дальше только плюсы. Твёрдая обложка, бумага белая, оформление красивое.
. .

Трудно жить без любви, понимаете? Хочется избрать кого-то, допустить, довериться. Добиться даже, если мужчина хорош. Нет в этом ничего унизительного для женщины - добиваться. Но добиться и любить, и жить в гармоническом согласии своей природы, социальной роли и в исполненности своего предназначения - не это ли главное для женщины?

Но кого любить? Кто вокруг? Эстетствующий пустомеля Чхартишвили? Тужащийся, да не вытуживающийся Быков? И прочие кабинетные гомункулы, не знающие жизни, не ведающие любви к своим читательницам? Ну уж нет. Лучше ничего, лучше пустота, чем унижение второсортностью.

Однако... вот этот, с заурядной фамилией. Отчего я, прочитав совсем немного, совсем ничего не помню? Какой-то морок, чародейство, забытье. Почему я отключаюсь, читая этого Сашу? Что за забытые ощущения страсти, влечения, теплого и нежного наслаждения? Волшебник? Донжуан? Банальный мошенник?

Так может писать только негодяй! Только похотливый мерзавец, подсыпающий в напитки дурманящие зелья, чтобы воспользоваться беспомощностью женщины, может писать так. Гнусно, отвратительно... но отчего же так желанно это подлое коварство? Разве это мой тип мужчины?

Впрочем, нет. Так может писать только настоящий интеллигент, настоящий джентльмен, который даже в словах, пущенных мимоходом, не допускает грубости, непристойности, пошлости и вульгарности. Ничего не помню, всё прошло в тумане удовольствия, когда мозг отключается, а включаются только вкусовые сосочки той части ума, что отвечает за чувства. Но хоть не помню, а знаю, что ни разу не встретилось мне слово "жопа" или хотя бы "сосать". Этот человек не может "сосать", не тот это человек. Это же просто Сервантес какой-то! Это же какая-то Сааведра!

Хотя, рассуждая здраво, такой ли уж джентльмен? Очевидно, что это мерзавец и негодяй, притворяющийся джентльменом. Почему? А вы заметили, как он владеет языком? О, этот его язык! Язык распутника, жеманника и гедониста! Не об одном ли будет думать женщина, увидев этот орган, столь искушённый в сладкозвучии? Об одном, только об одном, уверяю вас! Да и как же не думать, если такой встречается редко, очень редко, почти что вымер и не встречается вовсе! Впустить! Впустить в себя этот язык немедля, не обращая внимания на пересуды и осуждения!

Кто старый хрыч? Соколов - старый хрыч? Да ты на себя посмотри, сучка поганая! Небось, до сих пор теребенькаешь со своей Яхиной, симулируешь любовь с симуляцией литературы! А Соколов - он натуральный, он божественный владыка слов! Да, немного манерничает, но имеет право! Имеет!

И не немного, а много манерничает. Красуется даже. А какой мужчина не красуется, овладев дамой? Это природа и есть. К тому же, немного оправдывая моего Сашеньку, хотя он в этом и не нуждается, красуется он не сам собой, как какой-нибудь пустопорожний автор, ничего не написавший толкового, а премиями задаренный по самый нимб, а красуется русским языком в том его превосходном исполнении, которое и вас, признайтесь, если не влюбило, то уж затронуло точно. Ведь это именно тот язык, который сделал русскую литературу великой и который не даётся более в руки современным авторам, пусть даже и русским, поскольку ничего они в нём не понимают, а иной раз и владеть им не хотят, предпочитая что попроще и понятнее современному читателю.

Но только ли язык? Ни один мужчина только языком не обойдётся. Нужно что-то посущественнее. Что-то налитое, набрягшее, натопорщенное, устремлённое в самое лоно, только уже не в лоно чувственного восприятия, а в лоно самого ума. Известно же, когда проходит безумная и безмысленная любовь, то после неё вступает в дело ум. И когда в дело вступает ум, то Соколов (ах же ты, мой Соколов!) находит способы увлечь и его. Это среди глупых баб только считается, что умные мужчины занудливы. Им просто нечем понять мужской ум, потому им и скучно. Я же, почитав и, казалось, насладившись, вдруг начала ржать, как сивая кобыла, чуть кьянти на сарафанти не пролила. Насладилась, да не вся! Почему? Да смешно потому что! Очень смешно! Придуривается Сашенька, фонтанирует, извергается на белую простыню моего литературолюбивого ума! И сначала кажется, что дурак он, гримасничает, а потом раскусила стиль и понимаешь: дурак и гримасничает, а до чего же искусно, до чего же волшебно, до чего же смешно!

Да, согласна я, что не всегда можно понять Сашеньку моего. А надо ли? Сиди себе, упивайся сладкозвучием и благолепием, впадай временами в экстаз, исторгая неприличное ржание и... вожделея. Вожделея его! Потому что с первых фраз понимаешь кудесника языка, видишь настоящего автора, который никогда не предаст тебя, не бросит, не обманет твою любовь и до скончания времён останется неповторимым, загадочным и интересным, как всякий уникальный мужчина, которых так мало, так огорчительно мало...

Читаешь "Палисандрию" и будто качаешься на волнах теплых вод безупречной русской словесности. Но вот только привыкаешь к плавному течению сюжета, изощренности и невесомости сложенных воедино образов и событий, как автор тебя кидает о камни порнографии и наложенности одного действия и времени на другое, что волей-неволей тонешь, захлёбываешься всем этим. И первая мысль, после прихода в сознание - к чему все это? Может и не стоит продолжать?.. Но волны метафор и поэзии в прозе снова окутывают и уносят прочь от читательского дезертирства. Таких приливов и отливов интереса лично у меня было не менее пяти. В итоге, берег, то бишь финал истории, показался мне весьма неожиданным. И, к сожаление, это единственное, о чем я смогу рассказать, вспоминая этот роман.

Есть книги, которые нельзя вот так просто, безо всяких рекогносцировок, взять с полки и прочитать. Вернее, можно, конечно, но я не уверена, что такое чтение принесет вам удовольствие и пользу. Кто, например, пребывая в здравом уме и памяти, возьмется за "Улисса", не имея при этом никакого представления о (хотя бы) модернизме?.. Хотя я сама, бывало, бралась за книги, которые лучше не открывать, будучи неподготовленным. Читала, как-то оценивала их, порой весьма негативно. Но позже, поднакопив всякого-разного литературного опыта, понимала, что оценивала не книгу, а себя. Себя как читателя – насколько я поняла это произведение. Насколько я г о т о в а была его понять.

И я рада, что до "Палисандрии" я добралась именно сейчас, когда у меня имеется достаточный багаж знаний, чтобы действительно оценить эту книгу, а не ругать на чем свет стоит, не обвинять автора в мерзости, пошлости и т.д. Какие бы раблезианские непотребства не описывал Соколов, какие бы невероятные фортели не выкидывал главный герой, нельзя ни на минуту забывать: все это, от первого до последнего слова – пародия. Блестящая пародия на мемуаристику, историческую, порнографическую, исповедальную и бог знает еще какую литературу.

Те, кто требует от книги сколько-нибудь достоверного изображения действительности, логичного и последовательного сюжета, психологизма, могут спокойно проходить мимо. Самое главное в "Палисандрии" - форма, язык во всем его великолепии. Во время чтения то и дело подрывалась что-нибудь подчеркнуть, выписать, оформить цитатой. Пока не поняла, что, вырванное из контекста, оно уже не так радует глаз. Как будто из пестрого панно грубо выдернули, выхватили лоскутик – и валяется он, бесхозный, нелепый… Думаю, по-настоящему оценить этот словесный декор можно только познакомившись со всем романом. В нем нет ни единой проходной фразы; каждая – украшение, штучное изделие в лучших традициях орнаментальной прозы.

Это не было моим первым знакомством с Сашей Соколовым, но я все равно оказалась совсем не готова к его творчеству. Постмодернизм это вообще не мое. Я максимально простой читатель, который не может по достоинству оценить игру словами и формами. Мне, пожалуйста, сюжет интересный и героев адекватных. Поэтому оценку этой книге я и не ставлю, потому что не знаю как можно оценить то, что ты не понял? Может автор гений, а мне, как обывателю, это не видно.

В этой книге очень много сумбурного и футуристичного. Тебя как-то крутят, вертят, мотают по советской действительности (а может и не только по советской), показывают тебе политиков со знакомыми именами, которые вплетены в сюжет и являются героями, а еще старушек любят.

А что еще про книгу сказать? Я не знаю. Ну, язык тут витиеватый, сложный, путающий язык (который во рту) и мысли тоже путающий. Возможно, это кому-то красиво и интересно, но я не поняла. В общем, вся рецензия сводится к тому, что я не поняла что надо было понять и увидеть, но может кто-то более осведомленный понял и я за него рада.