Aviaator

Как же мне нравятся произведения Евгения Водолазкина! И эта книга замечательная.
Совершенно чудесный язык. Очень самобытный, ни на кого не похожий, струящийся, чуткий, уютный!
Бесподобный, очень интересный сюжет. Казалось бы, ничего особенного не происходит, а мы проживаем всю жизнь с главным героем. Пропускаем его через себя. Будто бы вспоминаем вместе его детство, чувства, переживания, взросления, страсти и горечи. А параллельно живем вместе с ним в этом новом мире.
Замечательный стиль написания и манера. И отличная задумка.
И масса цитат, которых хочется выписывать до бесконечности...

Держи ум твой во аде и не отчаивайся

Старец Силуан Афонский

Придя туда, сказал: прости меня, раб Божий Николай,
что я убил тебя статуэткой Фемиды…

Евгений Водолазкин. Авиатор

1900 год. На Новодевичьем хоронят философа Владимира Соловьева. Менее чем через две недели мир узнает о смерти немецкого мыслителя Фридриха Ницше. Леонид Андреев, любивший проводить часы за его сочинениями, воспримет уход «последнего ученика Диониса» как личную утрату. Через три месяца не станет Оскара Уайльда. 1900 год. Эванс начинает раскопки на острове Крит и находит Кносский дворец, открывая величие крито-микенской культуры. В России наблюдается рост антирелигиозных настроений. Но никто не подозревает, что уже через 17 лет прежняя Россия уйдет в прошлое. 1900 год — год рождения Иннокентия Платонова, главного героя романа «Авиатор». Через 99 лет он очнется в больничной палате и обнаружит, что память его стала tabula rasa, и нет ни единой опоры (вроде имени, возраста и рода деятельности), за которую можно было бы ухватиться в этом незнакомом и абсолютно чужом ему мире. Он будет восстанавливать свое прошлое по крупицам — вняв совету доктора Гейгера, Платонов начнет вести записи, собирая фрагменты утраченной жизни. Он вспомнит детство в дореволюционной России, тягостное время доносов и несправедливых наказаний, Октябрьскую революцию, свою первую любовь и свою первую месть, заключение в Соловки в 1932-м, ужасающие картины обмороженных и ампутированных конечностей товарищей по несчастью. А еще он вспомнит Лазаря…

Платонов не застанет приход Гитлера к власти и триумф «Персефоны» Стравинского, не узнает о смерти Малевича и рождении Канчели, не услышит «Carmina Burana» Карла Орфа и не увидит «Александра Невского» Эйзенштейна. Ему не расскажут о том, что старцу Лаврентию Черниговскому было видение пророка Илии и Еноха (но даже если бы он узнал, «в эпоху аэропланов стыдно быть верующим», не так ли?). Русский народ будет праздновать свою победу во Второй Мировой войне без него. Иннокентий Платонов выпадет из истории. Не умрет, и в то же время едва ли его состояние кто-нибудь осмелится назвать жизнью. Сон без сновидений. Преждевременное вторжение в лимб. Вмерзание в острые льды летаргии. Инфернальный анабиоз. Остановка в пути. В прежней жизни останется все: женщина, боль, преступление. В новой ему придется смириться с тем, что его современники отныне не Блок и Ремизов, а за окном — постсоветская Россия.

Доктор принесет ему занимательную книгу американского исследователя о криогенной заморозке человека. Первые эксперименты по заморозке (животных) начались еще в 17 столетии, но только 1967 году была проведена процедура крионизации человека. Этим человеком стал профессор психологии Калифорнийского университета Джеймс Бедфорд, который явился фактически первым добровольцем. Профессор Бедфорд был неизлечимо болен, и пока метастазы не завершили свое дело, его тело было погружено в жидкий азот (в настоящее время оно хранится в крионической организации под названием Alcor Life Extension Foundation). Профессор все еще «спит». Его гипотетическое воскрешение может произойти лишь при одном условии — ученые должны найти способ вернуть к жизни криопациента, страдавшего метастазирующим раком почек. По непроверенной информации, в 2003 году был крионирован гражданин России, чье имя, естественно, сохраняется в тайне. Получат ли криопациенты второй шанс на жизнь? Войдут ли они в новую эпоху, ощутят ли себя частью истории или, подобно главному герою «Авиатора», не смогут найти себе места и, путаясь в ворохе фрагментарных воспоминаний, утратят всякое представление о самих себе?

— Получается, — спрашиваю я его в один из дней, — дело не столько в том, чтобы заморозить, сколько в правильном размораживании?

— Получается, так.

— Если я правильно понимаю, несмотря на все успехи науки, оживить при разморозке не удалось никого?

— Удалось, — отвечает.

— Кого же, интересно? Бабуина?

Гейгер смотрит на меня сочувственно и как-то даже настороженно:

— Вас.

Он, избежавший старости, придет в мир, где от тех, кого он знал и любил, остались только могилы. Платонов вернется в свою старую квартиру, где, казалось, все еще живут голоса самых близких, самых родных его людей, и в этом пространстве утрат он останется один на один со своими воспоминаниями и обнаженными ранами. Не чудо ли, что его возлюбленная, его Анастасия, все еще жива? Водолазкин — жестокий писатель. Он допускает эту встречу — встречу 93-летней и уже потерявшейся в лабиринте своего подсознания женщины и 30-летнего, когда-то влюбленного в нее мужчины. Он будет менять ей подгузник, омывать ее увядшие чресла, задыхаться от запаха немытого тела, видеть в ее глазах пустоту неузнавания. Что в этот момент может чувствовать человек, буквально вернувшийся с того света и пропустивший собственную жизнь? Человек, опоздавший на поезд, который шел в его (в их с Анастасией) будущее? Что он может думать о будущем теперь, когда его, как объект удавшегося эксперимента, показывают по телевизору, а затем начинают узнавать на улицах, задавать идиотские вопросы, предлагать сняться в рекламе замороженных продуктов? Кто для них этот «лазарь» (так в Соловках называли людей, предназначенных для «Лаборатории по замораживанию и регенерации») — воскресший избранник или любопытный экземпляр?

В новой жизни к нему вернется все: женщина (внучка покойной Анастасии), боль, преступление (или, лучше сказать, память о преступлении). В новой жизни шаг его станет неуверенным, память неустойчивой, будущее еще более непределенным, чем раньше. Клетки его мозга постепенно начнут отмирать, Платонов все чаще будет приходить на кладбище, где покоятся его давние «современники», свидетели его прошлой жизни. Доктор Гейгер разведет руками, не зная ответа на главный вопрос. Анастасия, носящая во чреве ребенка, все поймет без слов. Меня как читателя удивляют два момента. Во-первых, почему автор создал своего героя столь неинтересной личностью, которая, пройдя сквозь страшные испытания и вернувшись в мир живых, демонстрирует пример узкого мышления, сосредоточенного на вещах до того обыденных, что делается не по себе. О чем бы мыслил Максимилиан Волошин или Дмитрий Мережковский, окажись они на месте Платонова (речь даже не конкретно о них, а скорее о личностях подобного масштаба)? Мышление главного героя антиисторично (внеисторично), но этот выход за пределы истории не раскрывает перед ним горизонты мифа — Платонов, с детства мечтавший стать авиатором — человек с бытовым мышлением, а значит, так и не взлетевший. Судьба комара или шелест листьев для него неизмеримо важнее научных открытий или исторических событий. Он задается вопросом: «Может быть, как раз для того я воскрешен, чтобы все мы еще раз поняли, что с нами произошло в те страшные годы, когда я жил?» И в то же время он продолжает игнорировать ход истории, который в 1917-м пошел в другом направлении, не оставив ничего от величия той эпохи, что произвела на свет уникальную культуру Серебряного века. Во-вторых, манера Иннокентия Платонова излагать свои мысли почти ничем не отличается от манеры его возлюбленной Анастасии и манеры доктора Гейгера, из–за чего складывается ощущение, что говорит один и тот же человек. Задачей писателя, как мне кажется, не в последнюю очередь является создание литературных героев, имеющих не только характерные внешние черты, но и характерный только им стиль поведения, способ мышления и т.д. Они не могут иметь одинаковый «багаж знаний», одинаковый опыт, одинаковый образ мысли, одинаковую манеру речи. Особенно это касается Иннокентия Платонова — выходца из другой эпохи. В «Авиаторе» не три голоса, а один, который лишь время от времени меняет окончания. Финал произведения остался открытым, и каждый может сам вынести вердикт Платонову: быть ему или не быть.

…закрывая книгу, скажи мне по секрету, любезный читатель, как порешила Фемида?

Бальзам для души, когда кто-то оправдывает графоманию, и даже более того, говорит, что писать нужно... крайне необходимо и совсем не важно, насколько критично ты к себе относишься. Каждое сказанное слово, описание пережитого растает в воздухе, не оставив следа. А как же не наследить для истории?! Время неумолимо летит, остаются факты, а жизнь с ее мелочами и нюансами канет в вечность.
Каждый раз записывая незначительное, оставляй неповторимый след своих личных ощущений проживаемой эпохи.

Платонов быстро входит во вкус, начав писать по необходимости. Просто берешь карандаш/ручку/клавиатуру и начинает передавать мысли и чувства прожитого дня, ведь самое важное сконцентрироваться и найти себя здесь и сейчас, восстановить совершенно девственную память, обращая внимание на самое незначительное и наращивая снежный ком прожитого.
Чем больше пишет Платонов, тем тяжелей ноша.
Начиная с детских переживаний и влюбленности он приближается к краю пропасти, в которую придется заглянуть и нам вместе с ним.

Как может человек, переживший революцию, оказаться нашим современником?
Зачем он нам? И нужно ли ему мы? Нужен ли ему этот шанс, дожить то, чего лишили жизненные обстоятельства или безжалостная система? Система взяла и вернула - берите, доделывайте, проживайте, на что раньше шанса не оставалось. А главное - "Иди бестрепетно!"
А Платонов пишет, силясь вспомнить, что же он тогда не успел, а может важнее - что успел!
Платонов заражает графоманией свой небольшой круг общения и роман, из дневника жертвы жестоких экспериментов, превращается в попытку людей воссоздать историю, в попытку понять трагедию Платонова, вжившись под кожу еще молодого 20 века.
Оголенная трагедия поколения токае как нарыв, и кто-то опять следует на кладбище повидать тех, кто поймет.
Вот мне уже трудно, я может и признаю как факт, но понять и принять, а уж простить... Хотя, у каждого времени свое уродство и уроды свои, и те кто Идет Бестрепетно тоже.

Сказать, что мне понравился Водолазкин, это, наверное, будет слишком плоско. Подобные романы стоят многих прочитанных книг. Он фантастичен настолько, настолько реалистичен. Сопереживаешь трагедиям, размышляешь о небе, Боге, личности в истории, любуешься Питером и осязаешь весь 20 век, как прекрасное время, несмотря ни на что.
Жизнь прекрасно, сколько бы для неё не отмеряло время.
Я включила "Авиатора" в условный список романов, которые по перечитыванию будут открывать еще более широкие горизонты.
Радуюсь за современников, и наше время оставит прекрасный след в истории литературы.

Я ведь наивно полагала, что роман всенепременно про летчика, хотя, если не считать прямого смысла, то оно так и вышло.)
Роман о людях, способных быть выше обстоятельства. Воспарить над несправедливостью, иронией судьбы, над нечистоплотностью, мерзостью, жестокостью, сволочностью людишек и не стряхивать брезгливо руки, простить всех ад-несущих и себя в том числе.
Быть выше! Быть счастливым здесь и сейчас, поступая по совести. Летать!
"Потому когда приятель
Ты надумаешь летать
Не забудь что ты летатель
И не смей в кабине спать"

«Я был убит когда-то вами,
Но наконец-то воскрешен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!»
(Вольное изложение стихотворения И.В. Северянина «Эпилог»)

Для начала – привет Коупленду. Принадлежность Водолазкина к Поколению Х сказалась на главном герое «Авиатора» – в основном своем качестве схожем с протагонистом «Уцелевшего» Паланика. Авторское патологическое чувство отчужденности от современного мира отражено в героях, которых общество воспринимает не в качестве индивидуальностей, а как уникальные экспонаты. Помимо болезненного вопроса о «субъектах-объектах», произведения сближает и сквозной образ самолета – только в «Уцелевшем» герой на протяжении всего романа находится в нем, а в «Авиаторе» стремится в него попасть.

«Авиатор» – это, в первую очередь, книга о возвращении. И одновременно о невозможности такового. Человек, у которого выдернули из жизни несколько десятилетий, отчаянно пытается вернуться к самому себе, к своей стране, к человечеству, в конце концов. Становится очевидным, что ценна не столько жизнь, сколько ее содержимое – читай: прошлое. Если на Соловках судьбу героя просто коверкали, то в лаборатории забрали большую ее часть. Выжил бы он после полного срока каторги? Несомненно. После эксперимента у него не оставалось шансов – вызванный резонанс был слишком велик. Предприятие с самого начала имело потенциальную катастрофичность – оно бросало вызов как человеческой жизни с ее неприкосновенностью и независимостью, так и всему бытию в целом: его времени, истории, всем законам вместе взятым; категорический императив не объясняет, почему так делать не стоит, – но одно его существование говорит об этом достаточно ясно.

Центральный символ романа, «авиатор», усердно разрабатывается автором через каждые две страницы. Если вкратце: герой, не имеющий возможности влиться в поток нового для него времени, невольно смотрит на все со стороны и даже более того – с высоты, недоступной никому, кроме авиаторов: оттого и очевидная параллель. Он видит беспрестанное копошение нынешнего человечества, видит, что все значимое в нем ничтожно – именно поэтому ничтожное становится для него значимым.

Мелкие подробности быта, детали его прошлого, отголоски мыслей и чувств – вот что герой ставит во главу угла. Большую часть романа он, говоря словами Есенина, «ловит сердцем тень былого». Он верит в высшую справедливость и приоритет личной истории над мировой, всеми силами сопротивляется иррациональностям современного мира – его трагедия не только подлинна, но и масштабна. Жестокая ирония жизни преследует его до самого конца: в финале герой лицом к лицу сталкивается с ее чисто физической грубой сущностью.

К сожалению, сама книга в разы хуже того, о чем она написана. Две параллельные интриги ссыхаются одна быстрее другой: Платонов прошлого успевает проделать свой путь до роковой заморозки еще в первой части романа, любопытство к Платонову настоящего теряется практически сразу же – все 400 с лишним страниц он уныло плетется до развязки. Зачем условное перо Водолазкин во второй части романа вручает еще двум персонажам – загадка. Любящая, но откровенно глупая Настя и серый Гейгер Платонову, ясное дело, и в подметки не годятся. Самый большой недостаток произведения – переливающиеся через край умствования, местами кажущиеся просто излишними, а местами (страшно сказать!) – дешевыми.

Ошибка Водолазкина в том, что он написал «Лавра» до «Авиатора». Или в том, что он вообще пытается после «Лавра» что-то писать. Будет неправ тот, кто назовет «Авиатора» проходным романом. Соврет и тот, кто заикнется о его изумительности. Как быть с такой книгой? Ответом может послужить известная сталинская формулировка приказа касательно Осипа Мандельштама: «Изолировать, но сохранить».

Умберто — не Умберто, Эко — не Эко, однако свою нишу в храме отечественной литературы Евгений Водолазкин занимает. По праву. Притом, что его «Лавр» был мною прочитан буквально после выхода и оценен не слишком высоко, на четвёрочку. А вот этот роман мне зашёл куда как больше.

На самом деле книга притворяется сразу принадлежащей нескольким жанрам. Вроде как в завязке это фантастика, причём этакая махровая советская твёрдая НФ. Однако когда герой романа переходит в стадию воспоминаний эпизодов собственной жизни, то тут вам реализм во всём его великолепии. Причём вовсе не соц, а тот, каким его видит и представляет автор. При этом сюжет раздваивается на то, что происходит с нашим героем в его предыдущей жизни и на его современное актуальное сегодня.

Дальше...

А вот то, что происходит во второй половине книги с памятью и вообще с состоянием здоровья главного героя, можно было предугадать ещё до того, как всё это началось. По крайней мере, я именно такого поворота и ожидал. Правда, финал автор сумел вывернуть в нежданчика, оставив его открытым — ну, ещё один плюсик в карму.

Что ж, пожалуй, стоит обратиться и к другим книгам Евгения Водолазкина, ибо оригинальность сюжетов и авторский слог привлекают. Манят, соблазняют…

PS А ведь это ровно 3000-й мой отзыв на прочитанное. Однако...

Ух ты, здорово! Зря я так долго бегала от этого романа. В результате: не могла оторваться!
Вроде бы вполне себе незатейливо: в не столь отдаленные годы герой, будучи заключенным Соловецких лагерей, попадает в чудовищный эксперимент по продлению жизни.
Его подвергают заморозке и размораживают уже в наше время.
Так как только он один выжил. никто не знает, как поведет себя организм и за ним круглосуточно наблюдают.
Но как бы это не было интересно науке и остальному человечеству, Иннокентий Платонов — живой человек с тяжелым прошлым, непонятным настоящим и не менее туманным будущим.
Ещё живы некоторые знакомые по прошлой жизни. Да и новое окружение скучать не дает.
Очень интересно было читать: а что дальше?
Но это всё обёртка, начинка внутри:

• Кто мы в этом мире?
• Так ли далеко подлецы от порядочных людей?
• Как относится к истории?

И этих вопросов несметное количество.
Очень понравилось. Обязательно читайте!

"Человек - не кошка, он не может приземлиться на четыре лапы всюду, куда бы его ни бросили. Для чего-то же он поставлен в определенное историческое время. Что происходит, когда он его теряет?"

Встречался ли вам роман не о той истории и не о тех событиях, которые нам известны из учебников? Герой здесь мыслит не исторически, чем заражает и читателя, заставляя прислушиваться к фразам, чувствам, улавливать запахи и звуки, которые в этой истории - основа основ.

Перед взором читателя возникает человек по фамилии Платонов. Он страдает не только от слабости и температуры, но и от того, что память, как и мед. персонал многое от него скрывают. Платонов оказывается человеком, лишенным своего времени и вынужден собирать воспоминания по кусочкам.

Как может уйти целый мир, целая жизнь с её радостями, трагедиями, открытиями? Где обычные уличные звуки: моторы, клаксоны, крик старьевщиков и молочниц? Где привычные слова?

Представляя себя Робинзоном Крузо, он тонет в одиночестве, окруженный толпой. Всем чужой, как музейный экспонат из другой эпохи.

Слова Евгения Водолазкина выжигают меня изнутри. Хочется замедляться и вчитываться в каждую фразу снова и снова, будь это какая-то глубокая мысль или воспоминания об ужасах лагеря без прикрас и умолчаний.

В какой-то момент ты осознаешь, что мысли не дают тебе покоя, кружа в голове и отвлекая от истории. Смерть. Власть. Природа зла. Человек, как часть событий, а не наоборот. Нужно прерваться, подумать, осознать, а затем уже двигаться дальше.

Чувствуется неподдельный интерес автора ко времени. Он будто вертит его в руках и так и сяк, пытаясь показать нам, читателям, то, чего мы не замечаем. Тем самым, он отвечает на самый интересный вопрос: что происходит, когда человек теряет своё историческое время?

Столько хорошего слышала об этой книге и с таким интересом прочитала первую часть, а в итоге осталась сильно разочарованной. На мой взгляд, Водолазкину не хватило сил вовремя остановиться и написать мощный финал. Хотя премию «Большая книга» за этот роман писатель все-таки получил.

Есть человек, которому на вид около 30 лет. Он просыпается, но не может ничего о себе вспомнить. С помощью врача и лекарств потихоньку воспоминания начинают восстанавливаться. Только оказывается, что Иннокентий родился в 1900 году, а на дворе-то 1999-й! Как так вышло, расскажет сам герой. Повествование ведется от его имени и в виде дневника.

И события описываются цепляющие, и персонажи есть занятные. Тут вам и про приход коммунистов к власти, и последовавший за этим террор. Наш герой видит все своими глазами, чувствует на собственной коже. Кто «стучит», кто допрашивает, кто расправляется с врагами советской власти и как они все вместе проводят время в Соловецком лагере... Иннокентий чувствует, что сущность людей и власти не изменилась, а все равно он чужой в этом новом мире. Зато кому-то вроде бы нужный. Или это просто случайность? Я бы даже сказала нелепость.

Люблю произведения, где нужно порассуждать, покопаться, чтобы дойти до сути. А задумка автора хороша, и язык такой чудесный. Водолазкин использует очень емкие фразы. Не могла этого не заметить и не отметить. Любовная линия аккуратно прочерчена... НО! Я не поняла, зачем была вся вторая часть? Друзья, если кто-то понял, объясните мне, пожалуйста. Несколько глубоких четких мыслей и воспоминаний вполне можно было пристроить и в первую часть. У меня есть одно предположение, но какое-то уж слишком простое, чтобы быть правдой :)

Я читала эту вторую часть, и у меня создавалось впечатление, что автор загнал себя в тупик, а потом пытается из этого тупика выйти. Зачем дневники еще двух персонажей? Скучно, неинтересно. А отсутствие развития героев вообще начинает подбешивать... Но не хочется думать, что перед автором просто стояла задача написать текст определенного объема.

Книгу я начала читать по трем причинам: мне понравился Лавр автора; я решила больше читать русской современной прозы; о книге хорошо отозвалась Юзефович. Настрой изначально был исключительно положительный и до самого конца таким и остался. Вот только книга не получила такого сильного эмоционального отклика, как Лавр, и я понимаю, что более раннюю историю представляю намного лучше, чем 20 век. Прошлый век очень страшный, они (века), конечно, все страшны по своему, в своем невежестве, варварстве, скотских условиях жизни. Но, то было давно, люди были сплошь необразованные, а в веке 20 именно образованные ужасы и вытворяли. Для меня большая часть истории СССР, сегодняшняя Северная Корея, нацизм в Германии и культурная революция Китая – это какие-то жуткие антиутопии, в реальность которых верить отказываешься, и читать прозу по этим темам, реализм – не могу, отторжение, скорее даже отрицание действительности. Я как Настя, ребенок во взрослом теле, у которой свободная, простая жизнь и вечная грусть на лице, потому что никто меня не принуждает к светлому будущему, а сам себя не принудишь и вроде как будущее уже и не светлое.

Кстати, обложка потрясающе передает содержание книги, что вообще редкость. Хотя до прочтения недоумевала, что за наркомания нарисована.

Язык у автора увлекающий. Пусть жизнь и рвано показана, кусками, а каждый кусок как полотно - радует. А оценку я все же занизила. Потому что, как уже сказала вначале, не так зацепило, как Лавр. Потому что, эта книга могла быть хорошей социальной фантастикой, но не стала. Не смотря на наличие фантастической составляющей, слишком все поверхностно вышло, без вывертов. Мне не хватило реакций Платонова на новую реальность, нет, она конечно была, и много вроде как была, но мне недостаточно. Тут по сути всего недостаточно, короткий слишком вышел роман, в этот раз автор не стал разжевывать нам наши чувства, чтобы мы сами медленно, вкрадчиво перечитывали и поднимали из глубины себя все эти затаенные мысли, ощущения, восприятия. Но увы, ленивый я читатель, мне нужно разжевать и показать, что на выходе должно получится... Ведь так много книг и так мало времени.

Мои знакомые, насмерть влюблённые в Водолазкина, расхваливали «Лавра». Я прочитала и, несмотря на важную тему книги и добрые отзывы, не впечатлилась. Ни разу, представляете? Ни разу на протяжении всего чтения. Так со мной бывает крайне редко даже если произведение посредственное. Я не хочу сказать ничего плохого, и я решила продолжить знакомство с писателем. Моей следующей жертвой стал роман «Авиатор».
Этот роман однозначно понравился мне больше «Лавра». Во-первых, мне понравилась авторская задумка с потерей памяти. Человеческая память – удивительное явление, а психика – абсолютный тёмный лес, среди высоких и густых деревьев ты можешь найти всё, что угодно. Вот я и бродила вместе с героем Платоновым в лабиринтах сознания, воспоминаний. Водолазкин – фантазёр, однако! Его фантазия пришлась мне по вкусу и я хотела всё дальше и дальше уходить в тёмный лес. Иногда мне было страшно, потому что я терялась. Наверно, я бы хотела увидеть такой сон.
Роман написан хорошим языком, его можно разобрать на толковые цитаты. Я не жалею, что подарила автору второй шанс. Буду читать Водолазкина ещё и ещё.