Цитаты из книги Herztier

Мы, конечно, и сами были совсем такими же, как те, кто привозил с собой в город шелковицы, но друг другу мы в этом признавались лишь отчасти.

Читая книги, старались найти в них то, чем мы отличаемся от тех, с шелковицами, и если находили хоть крохотные различия, это означало, что мы выбросили вон привезенные из дому заплечные мешки, точно так же, как выбрасывали их все остальные, приехавшие в город.

Выбрасывали вон и затворяли дверь.

(...), а ведь материнский-то глаз он верный, он заметит и ранние морщинки, которые скажут матери, что живется ее ребенку куда хуже, чем в детстве.

Матери у всех троих — у Эдгара, Курта и Георга — портнихи. (...)

Только моя мать была крестьянкой. (...)

Когда мы говорили о наших матерях, а не о вернувшихся с войны отцах-эсэсовцах, мы удивлялись: наши мамы никогда в жизни не встречались, однако все четыре, как одна, присылали нам письма со своими хворями.

— Переезжаешь из городишка в такой же городишко, там был ты деревенщиной, и тут ты деревенщина. -(Георг).

— Даже если насовсем распростился и уехал, на самом деле только меняешь одно село на другое или твое село переезжает вместе с тобой. -(Курт).

Дедушке очень одиноко, вот и приходится ему глушить свои воспоминания о Первой мировой войне, призвав на подмогу двух королев — светлую и темную.

Только сумасшедшие не подняли бы руку в большом актовом зале. Свой страх они обменяли на безумие.

«Новые листья вырастают, когда вянет тело, а вянет оно оттого, что прошла любовь», — написала Лола в своей тетрадке.

Со страхом они сроднились, страх был их дом родной.

Фабрика, кабак, магазины и жилые кварталы, вокзальные перроны и поезда, бежавшие среди подсолнухов, пшеничных и кукурузных полей, — все следило и слушало. Трамваи, больницы, кладбища. Стены, и потолки, и открытое небо.

Не было на свете ключей, которые могли бы закрыть чемодан так, чтобы его не открыли неизвестно чьи руки, (...).

Наверное, не было на свете и замка, который не могли бы отпереть руки известно чьи (...).

Я тяну за нитку, — пишет Лола, — и терновый венец сползает все ниже.

Неделю назад Лола стала членом партии и показала нам свой красный партбилет. На первой странице была Лолина фотография. Партбилет переходил из рук в руки. И на этой фотографии я опять увидела Лолину родимую сторонку, прозябающую в нищете; (...)

Кто-то сказал: «Да… но ведь ты ходишь в церковь». Лола ответила: «Другие тоже ходят. Там только нельзя чем-нибудь выдать, что знаешь других». Кто-то сказал: «Бог печется о тебе на небе, партия — на земле».

Но сколько ни смотрела на Лолу, подолгу или мимоходом, я всегда видела на ее лице только прозябающую в нищете сторонку.

А глотка у отца — чтобы пить водку, которую гонят из черных-пречерных слив, и чтобы петь песни — пьяные и смурные песни о фюрере.

Отец разводил кладбища, а с женщиной завел себе ребенка.

Отцу никогда не приходилось спасаться бегством. Он с песнями пустился маршировать в чужие страны. А там, в чужих странах, он разводил в городах и селах кладбища, а потом быстро уходил из этих городов и сёл.

Проигранная война, вернувшийся домой солдат-эсэсовец, в шкафу — свежевыглаженная летняя рубашка, и в волосах у отца все еще не видно седины.

Вот, он упрятал свою нечистую совесть в придурочные кусточки и теперь их выкорчевывает.

Затем она меняла газетные вырезки: скомкав предпоследнюю речь диктатора, лепила на ее место последнюю.

Парикмахер говорит:

- Если волос не подстригать, голова будет кудлатая, вроде как сухой куст. А если не стричь ногти, они будут как лопаты. С этакими ногтями ходить только мертвецам годится.

Когда говоришь, голос доходит до ушей, а пока доходит, он все ждет:

Где же правда? А как замолчишь, думает ребенок, так сразу все, что говорил, делается неправдой. Потому что правда в глотке застряла. Потому что язык не повернулся всю правду сказать.

Трава у нас в головах. Трава валится наземь, скошенная, когда мы говорим. Но и когда молчим. А трава, вновь поднявшаяся и вновь скошенная и вновь поднявшаяся, вырастает как ей вздумается. И все-таки мы счастливы.