Когда явились ангелы

Очень своеобразная книга. Под словом своеобразная здесь стоит подразумевать стремная. Наркоманы, вытрезвители, сомнительные товарищи, рваный бессистемный стиль повествования и прочий бедлам. Кизи широко распахивает самую зловонную клоаку общества и выплескивает её неприглядное содержимое на читателя.

Обсаженные чем угодно, начиная с веселящего газа с псилоцибиновыми грибочками и кончая тяжёлой артиллерией, герои рассказов колесят по самым захолустным дырам Штатов и Мексики, встречая на своём пути таких же обдолбанных попутчиков. Диалоги и фабула повествования сами понимаете, на уровне чукчи под мескалином.

После "Кукушкиного гнезда" я бралась за этот сборник с трепещущим воодушевлением, но этот скомканный кусок полуафтобиографичного делирия (сам Кен Кизи плотно сидел на ЛСД, к слову говоря) отбил всякое желание продолжать знакомство с автором.

Мы хиппи, не путайте с хэппи.
Не нищие, денег не суйте.
Не спят полицейские кепи,
Заботясь о наших рассудках.
Как пыль по дороге, как отзвук прибоя,
Ласкают нас девчонки-дотроги,
Послушные, как гитары.

Дальше...

Ничьи мы, ни ваши, ни наши.
Ничьи мы, как вольные ветры.
Причёски по виду монашьи,
Но мы не монахи, поверьте.
Пишите, бумагу марайте,
Плевали мы на ваши морали,
Продаются все ваши законы…

Вот такую дворово-самодеятельную в рок-обработке песенку лабали мы на своих семирублёвых гитарах в середине семидесятых и орали, сидя на перевёрнутой лодке на берегу озера. И казались сами себе свободными и независимыми, и тоже мечтали, что вставим цветок в дуло автомата и будем жить вместе с солнышком под радугой-дугой. И переписывали на катушечные магнитофоны песни и диски Грейтфул Дэд, Криденсов, Битлов и Роллингов, и всех прочих Дорз и Тирексов. И, кто как только мог и умел, доставали мы настоящие ливайсы, вранглеры и райфлы и горделиво носили их, не стаскивая со своих тощих пацанских задниц, до полной потери изначального цвета (у меня были всамделишные привезённые братом-моряком из Канады джинсы Монтана). И конечно же волосы — длинные, зачастую немытые и потому чрезвычайно сальные волосы длиной до плеч — тут подспорьем и примером для подражания служили плакаты с фотографиями рок-звёзд тех лет (постеры из зарубежных музыкальных журналов украшали стены многих пацанских спален)… Слушайте, а ведь даже фото тех лет есть на комсомольском билете :-)

А чуть позже пошли в ход ПинкФлойды с их психоделическими вариациями и вкраплениями самых разных звуков-шумов. И конечно же трудно было понять некоторые их композиции, особенно те, которые родились в ЛСДшном состоянии и передавали (пытались передать) то состояние внутренней свободы и полёта, которое порой возникает в состоянии изменённого сознания. Однако от экспериментов с мощными психотропными веществами меня всевышний уберёг, хотя некоторые из нашей компании так потом и пропали — то ли и впрямь за Радугу ушли, то ли банально спились и перетравились метанолом и прочими прелестями из бытовой химии, парфюмерии и чего там ещё жаждущие принимали.

Конечно, никакими хипарями мы не были (хотя совсем молодая и потому продвинутая мать приятеля-одноклассника только так нас и называла), а было только слепое бездуховное и безыдейное подражание внешней моде. И потому когда совсем скоро пришло время, то и в армию пошли служить, и волосы обрели нормальную мужскую длину, и джинсы стали стиранными, а девчонки-дотроги превратились в наших постоянных спутниц-жён.

Вот прямо вижу у некоторых, читающих написанные выше строки, вопрос: «А книга-то где?». Где-где… в караганде! Потому что книга в том числе и об этом. Только в сборнике психоделический гуру Кен Кизи пишет о каких-то своих былых «приключениях», а я пишу о чём-то таком же, и происходившем примерно тогда же (1972-1975 гг.), но уже с нами, со мной и с друзьями-приятелями. И, собственно говоря, для меня книга как раз и оказалась живой и «светящейся» именно по этой связке — читаю книжку про американские и заграничные бытописания и турне Дебри Девлина (так зовут главного героя этого сборника), а на поверхность мысленной и чувственно-эмоциональной памяти вылезает своё, прожитое. И потому этот сборник Кизи мне зашол и лёг вдоль души.

Львиная доля книжных событий происходит на некоей ферме, которая вроде как и в самом деле является просто фермой, но однако вместе с этим служит в течении долгого времени коммуной хиппи. Особенности житья-бытья хиппующего населения этой фермы раскрываются перед читателем постепенно, по мере чтения этих рассказов. Только при этом нужно иметь ввиду, что автор вовсе не топит за идею и не пытается произвести впечатление на того, в чьих руках эта книга. Вообще создаётся такое ощущение, что автор старается переосмыслить и переощущать-перечувствовать всё то, что накопилось в его душе в течение 60-х — первой половине 70-х (эта периодизация возникла из тех привязок к календарю, которые то и дело возникают в некоторых рассказах — я точно видел 1962 год и 1974, всё остальное, похоже, происходило между этими двумя датами, хотя что-то могло быть и позже, просто не обозначено).

А ещё этот сборник весьма неоднороден. Часть рассказов представляют собой просто небольшенькие зарисовки, короткометражки, а то и вовсе стоп-кадры, зато другие вполне могут претендовать на звание повести — ну, вот хоть повествование о пирамидах и пирамидских изысканиях главного героя, или рассказы о стаде КРС и о его некоторых заметных, а то и вовсе главных представителях (и тут сразу попросилась сюда ассоциация с одной из глав романа Фазиля Искандера «Сандро из Чегема» о быке Широколобый), или поездка в Китай в поисках некоего философа и заодно освещение марафона.

Однако постепенно повествование с описаниями чего-то там начинает переходить в повествование-размышление. И конечно же основными пунктами этих размышлений становится сама центральная идея движения хиппи и то пересечение между идеалами и реалом, которое неизбежно возникает, и которое заставляет многих до того упёртых и радикальных представителей движения и едва ли не психоделических гуру постепенно отходить от высоких материй и спускаться на землю (так, как это произошло и с самим Кеном Кизи). И в этом смысле внимание читателя привлекает глава с визитом к нашему ГГ двух бродячих детей солнца и тот напряг, который возник между ними и Дебри, и то обвинение, которое было брошено в адрес Девлина одним из парней. И тут же явление бывшей подруги по цеху, постаревшей, огрузневшей и поистаскавшейся, и тут Дебри отчётливо размышляет уже с некоторой долей если не критики, то сомнения и разочарования.

Да и верно, так ли уж свободны те, кто как бы свободен? А одежда-обувь, а пища, транспорт, медицина и всё прочее, покупаемое у цивилизации! А обязательства в отношении детей и родителей, в отношении своих близких, друзей, единомышленников!

И такого рода размышления автора Кена Кизи и героя книги Дебри Девлина постепенно развиваются и углубляются. Однако Кен Кизи не выделяет все эти сомнения во что-то отдельное, а просто плавно размазывает их по тексту всех рассказов, сгущая всё это к концу сборника и концентрируя, как мне кажется, в двух последних рассказах. Потому что вот тот упоминаемый в предпоследнем рассказе бывший психотерапевтический гуру и автор библии битников весьма дельно сформулировал возможную основную причину вообще всего и всякого деструктивного, происходящего с любой цивилизацией и со всем человечеством в целом — энтропия. Ибо любая система не может существовать без притока энергии извне. И человечество тоже пока что система замкнутая, а значит энтропия будет непременно расти (и тут уже совсем бредовое уже не от Кена Кизи, а от его проникнувшегося читателя — вот вам и вполне вероятная причина появления всякого рода коронавирусных пандемий и всего прочего, они просто не могут не возникать в силу некоего высшего закона — второго закона термодинамики в его расширенном толковании).

Но чтобы не впадать в депрессию, прочитаем этот закон внимательно — энтропия возрастает только в замкнутой системе… (и тут вспомнились уже Стругацкие и их тагоряне, закуклившиеся на своей планете и впавшие в «спячку»). Выход есть, по крайней мере, он возможен.

И заключительная глава о визите на ферму стада (или стаи) Ангелов Ада со своими ревущими блестящими мотоконями, со своими чрезвычайно простыми нравами и отношениями, со всем вот этим ангельско-адским антуражем и содержанием наверное не случайно в сборнике помещена на последнее место. Потому что ни о каком духовном росте в их случае говорить точно не приходится.

В общем, в этой книге есть много чего, но вот чего я в ней не нашёл, так это Великой Американской Мечты — всё как везде: бедняки всегда бедняки, а богатые везде богачи, полицейские везде с дубинками, а мечта — везде только лишь мечта. Идеалы остались только лишь идеалами, никакого братства всех людей не возникло, никакого всеобщего просветления не наступило, и движение хиппи естественным образом пошло на убыль, заменившись новыми социально-культурными модами и движами…

Не уверен, что книга может понравиться всем читающим. Просто потому, что если нет вот такой связки между тем, о чём пишет Кизи, и своим собственным опытом, то, вероятно, непросто будет понять всю суть этой вот тяги к полной внутренней свободе, которую многие путают, к сожалению, с полной свободой поступков и поведения и превращают идеальную свободу в свободу для себя одного. К сожалению, всеми такого рода бедами и болезнями страдали и сами носители этих идей, и из книги в этом смысле тоже много чего можно почерпнуть и понять. Ну, вот хоть эти их моторизованные Ангелы Ада — вот тут свобода, а тут уже насилие. И чем больше живёшь и чем чаще и глубже задумываешься, тем всё отчётливее понимаешь всю точность и верность формулировки, что личная свобода любого заканчивается там, где она упирается в свободу другого. Иначе — никак.

В моей жизни Кен Кизи качели: от полного неприятия к совершенной любви, через разочарование к новой очарованности. "Полет над гнездом кукушки" Формана в юности когда выламывалась из кинозала, путаясь в пыльных портьерах, под комментарий билетерши: "Психованная какая-то". Потому что физически невозможно находиться в одном пространстве с "этим" - сцена возвращения Макмерфи после реальной лоботомии (помните, был еще эпизод с розыгрышем?) Не то чтобы моя нервная организация была чересчур тонкой, да и не нравился этот тип, но такой болью оказалось низведение человека до состояния бездушного автомата. "Мерзкое какое кино - подумала, - И книга наверно такая же"

"Над кукушкиным гнездом", а это уже книга, года через четыре, совершенная оглушенность - божечки мои, как хорошо, как грустно, как честно и невыносимо прекрасно. О тех, кого общество отбросило, не найдя применения их особым талантам. О свободе, зависимости и соотношении этих двух: за какой гранью свобода превращается в разрушение и саморазрушение; перейдя какую ступень, стремление чувствовать себя защищенным и не нести чрезмерной ответственности становится зависимостью. О страдании и сострадании. О том, как приход в мир не в том времени и месте превращает всю следующую жизнь в полет над гнездом кукушки.

"Порою блажь великая" уже совсем взрослой и - какая все-таки гадость эта ваша заливная рыба. История семьи Стемперов из затерянного в орегонской глуши городка Ваконда (не путать с Макондо, это у Маркеса). Книга словно созданная, чтобы проиллюстрировать: яркие герои, неизбитый сюжет, мощное социальное звучание и новаторская форма не гарантируют, что сваленная в большую кучу гора стоимостей создаст механическим сложением ценность.

"Когда явились ангелы", день сегодняшний. Уже определившись для себя, что Кизи писатель одной книги, нормально, чо. Одному на плечо музы слетаются, как пчелы на цветок и он фонтанирует историями, а другой так и остается автором одного снайперского выстрела. Кругом лотерея, людей на Земле миллиарды, но своего не каждому удается найти, а с творчеством и вовсе вступают в действие механизмы, которых человеку пытаться постичь не стоит.

Ничего не ждала от сборника. Вот разве коллектив переводчиков, поди ж ты, четверо, и такие классные, и с работами всех в разное время довелось познакомиться. Виктор Голлышев титан литературного перевода, весь Трумен Капоте, дивный Роберт Пенн Уоррен, классический перевод "1984", и Шервуд Андерсон, и Иен Макьюэн. А еще весь Пулман и да, громкая новинка этого лета "Валентайн". И - возвращаясь к Кизи - любимое "Над кукушкиным гнездом".

Максим Немцов: весь Пинчон и Кристофер Мур, Гейман, Джон Бойн, Мервин Пик и "4321" Остера, который обожаю, и Берроуз, которого терпеть не могу и битники, к которым индифферентна. А еще же ирландская литература в дуэте с любимой Шаши Мартыновой . Анастасия Грызунова: Маргарет Этвуд, чудесные "Кавалер & Клей" Майкла Шейбона и "Дальгрен" Дилэни - совершенная бомба на границе прошлого и нынешнего литературных лет. В переводе Николая Караева только "Центральную станцию" Тидхара читала, но слышала о нем много, Быков даже, помню, хвалил его "Трилистники".

С таким звездным квартетом, даже если книга совсем не понравится, золотоносный песок читательского счастья можно добыть, угадывая переводчика. Признаюсь, идентифицировала только Немцова, но радости по крохам собирать не понадобилось. Бог знает, почему это собрание повестей, рассказов, эссе и стихотворений так хорошо зашло. Нет впечатления солянки сборной, напротив - кусочки смальты сами собой складываются в мозаичное панно.

История возвращения к нормальной (ну, относительно) жизни после Лета любви и безумной славы, которая обрушилась на яркого, талантливого, харизматичного, но совершенно не готового к ней юнца. После дурацкого автобусного путешествия с "Проказниками" и отсидки, которой не удалось избегнуть, несмотря на хитроумные схемы. Возвращение к истокам, когда фермерский сын Кизи с последователями и обожателями, прикупив ферму, принялся хозяйствовать.

Его дар земной, потому и любим "Кукушкино гнездо", что разрушительное свободолюбие Макмерфи уравновешивается глубинной мудростью Вождя. Ну хорошо же, хорошо про коров и быков, что бы вы не говорили. Перманентно обдолбанные поклонники Дебри (персонификация героя-рассказчика) воспринимаются совершенными недотыкомками, а собственная его зависимость от веществ никак не тянет на предмет сочувствия. Максимум - брезгливой жалости.

Дурацкая египетская эпопея. Забавная и милая китайская притча Сказочки бабули Уиттнер. Апокрифическая история "в гостях у битлов". Завершающая зарисовка про ангелов ада. Пусть мой Кизи останется в памяти таким,

Не всегда внимательно читаю теги к книге и аннотации. Сперва очень обрадовалась Кизи в "чёрном ящике". Из больших его романов читала про лесорубов и "Над кукушкиным гнездом". Примечательно, что оба романа существуют в двух переводах с разными длинными названиями. Стиль "Пролетая над гнездом кукушки" настолько отличается от стиля "Порою блажь великая", что при прочтении рандомного фрагмента я ни за что бы не опознала их написанными одним человеком. До 20-х чисел июля мне был ближе Кизи в роли обозревателя истории борьбы человека с природой, упрямого самоутверждения и покорения растительной стихии.
Опознав в бонусной книге сборник рассказов, сперва расстроилась, так как не люблю выскребать отдельные произведения по интернетным сусекам. Однако, повезло, что и в электронной, и в аудио версиях сборник существует нераздельно. Как и в ранних двух романах Кизи, есть разные переводы некоторых рассказов, но даже по вариантам названий сказки про медведя версия Ланиной мне не нравится. "Про то, как Белкин-Обманщик познакомился с Большим Двойным Медведем (Сказка бабушки Уиттиер)". Ну что за двойной медведь такой, даже если он лопнул от пахты, это не значит, что с начала сказки медведь уже был гамбургером!!! А на слух Белкин-Обманщик дефис не прослушивается, и получается, что он не сам белка, а обманывает белок. И при чём тут тогда медведь? Версия Максима Немцова про белку Шельмеца и ведмедя Вдвойне Великана звучит в сто раз лучше. А какой у сказки стиль!!! Бабули в поселениях близ Ваконды вполне могли бы рассказывать маленьким внукам такие истории о лесных животных. А слушать текучее, втройне повторяемое повествование в исполнении Ирины Ерисановой, ммм, это просто песня-колыбельная для яселек в хорошем смысле слова. Некоторые сравнения с техникой малышам могут быть непонятны, но эмоциональность сказки всё компенсирует.
Сперва в сборнике меня покорили рассказы о ферме и о животных вообще. Расстановка произведений в сборнике непонятная: ни по хронологии, ни по тематике, ни по переводчикам. В начале книги рассказы о людях напоминали этакий междусобойчик, куда доступа посторонним нет. Упоминаются имена и прозвища, а хоровод хиппарей и известных личностей в целостное представление не складывается. Особенно неудачным считаю помещение доклада Квистона о Дне Матери в начало сборника. Мальчик многое упускает, так как он всех знает, а в школе сказать ему нечего. Сегодня ещё раз перечитала рассказ, и теперь он воспринялся намного яснее. К стилю Кизи-пофигиста уже привыкла, из других рассказов знаю, кто такие Бетси, Бадди Джун с Хьюбом, бабушка Уиттиер и остальные.
Впервые с начала сборника поймала кайф от рассказа про Абдула и Авенезер. И снова это Немцов, напомнивший об общественном колледже разъезда Коровий Мык. Такими темпами издатели сделают переводчика специалистом по пищеварению и отёлу жвачных парнокопытных. Окончательное покорение рассказов случилось в путешествии с Девлином Дебри в Каир. Блииин, очень точно подмечена манера египетских приставал, сквозь текст заговорили как живые, хотя чтица с акцентами и не экспериментировала. В примечаниях дана транскрибция Дебри и на английском. Интересно, Кизи для альтер-эго фамилию из русского тиснул, мол, дебри - дьявол в завале, или индоевропейский корень откопал... Не знаю, в каком завале был Дебри, был, наверное, раз столько лет прожил на ферме, но больше восхищаюсь его женой, в сборнике названной Бетси. Это в натуре духовно железный человек. Вырастить четверых детей на ферме с нестабильным доходом, чуть ли не ежедневно принимать разных бродяг и заботиться о брошенных другими тусовщиками животных, внешне оставаться весёлой и нераздражительной... Настоящая железная леди, Маргарет Тэтчер ей в подмётки не годится. Рада за пофигиста Кизи, что у него был такой надёжный тыл.
К остальным персонажам отношение разное. Надёжного и артистичного М’келу за котёнка не прощу. Хотя не разобралась, кто это сделал: сам М’кела или истеричный балабол Отис. Осадок остался, как и у бабули Уиттиер. Вообще заметила, что к смерти животных тусовщики относились философски, как к чему-то рано или поздно неизбежному, случилось и случилось, очередная потеря, закапывать надо. К смерти людей Дебри не настолько отстранён, всё же задевает его печаль.
Читая о подготовке больницы к съёмкам фильма "Пролетая над гнездом кукушки", осознала свою забывчивость на детали романа. Смутно помню веселуху без медперсонала и руки сумасшедшего в горячей до нестерпимости воде. Значит, надо перечитать, почти четыре года со знакомства с произведением прошло. Теперь стиль Кизи-пофигиста будет мне ближе и понятней. Да, автор в сборнике показал себя и бесшабашным хиппарем, и наблюдателем, объединил оба стиля. Впереди ещё роман про моряков, но отложу, чтобы растянуть удовольствие. А хиппи молодцы: по-своему расшатывали устои и добавляли в жизнь перца с кислинкой. Муть обыденности не разогнали, но для кого-то показали привычное под другим углом. Может, эта яркость обусловлена послевоенностью того поколения, а бунтарство последующих намного тусклее и пристойней.

Я сижу на автобусной остановке в ожидании индустриальных ангелов. Вылетающие из самого сердца автозавода, они мчатся на своих проржавевших крыльях сквозь промзону по пути собирая устававшие от праведных забот души. К сожалению промзона пахнет совсем не райскими кущами, хотя кто его знает как пахнет рай, может как раз тем самым широчайшим спектром химических соединений на ил, ор и ин, но если нужен маргарин значит ты немного заплутал дружочек, а про все побочки от лизергина тебе наглядно расскажет веселый дедушка проказник Кен Кизи.

Вот и по мою душу прибыл общественный курьер. Цена переправы всего двадцать пять рублей без контакта и наличие стильного намордника против аристократизма. Я еду и вспоминаю как это было в первый раз когда мне явились веселые проказники. Совсем ничего не помню. Кто был тот юноша, что фанател от творчества Кена Кизи и чуть не умер от счастья случайно увидев эту книгу в библиотеке. Только смутные ощущения. Кажется не понравилось, но зато было очень смешно смотреть на обложку когда узнал о каких ангелах ведется речь. Хоть я уже ничего и не помню, но даже без аннотации я знал что сборник посвящен хронике того как вонючие хиппи проиграли, пластмассовый мир победил, а психоделическая, как впрочем и любая другая, революция благополучно навернулась.

Я дома. Первый ангел упорхнул практиковаться в искусстве музыки сфер, а вот хозяйка врат и ангел хаоса одинаково любящая гладиться и кусаться как всегда на посту. Из всех философов она уважает только Мао и Оккама. Вот и сейчас я вновь порицаем ей за чтение и умножение сущностей, вместо созерцания и восхищения идеалом.

Пришлось уйти в другую комнату, других голосов пока не слышно. В руках книга всего семь записей в библиотечном листе. Январь, два раза март и целых четыре раза июль. Выбираю июль, да наверное так и было, даже загибы на страницах остались, нет таким страшным монстром я себя точно не помню.

Начинаю читать, надеюсь в этот раз все будет совсем иначе, тем более теперь я знаю кто такие Максим Немцов, Виктор Голышев и тот чувак, что перевел хроники обыденного безумия.

И все же порою нестерпимо хочется обратиться к небесам. Услышьте глас читающего в квартире. Почему ангелы, а не гаражная распродажа? Небеса пока молчат, но может пока мне ответит человек, клякса,дьявол, корова или покемон.

Начинать положено со стиха.

Кто такой Галаад

Непонятно с первого раза

Второе прочтение бесит

Получается лучше в обратном порядке

Третья попытка уже ничего

На четвертом кругу можно открыть википедию

Прочитать в пятый раз

Не понять причем Галаад

Осознать что тратишь время в пустую в поисках скрытого смысла

Обрадоваться, ведь знаешь ты теперь кто такой Галаад

Примерно так оно все и было.

Первый рассказ и меня тут же настигает страшнейший вьетнамский флешбек, теперь я вспомнил почему мой мозг милостиво заблокировал эти травмирующие воспоминания. Как поет группа корни: Ты узнаешь его из тысячи, перевод его на сердце высечен ароматами хлебных крошечек. Пришло время волшебной мантры против гнева. Мать твою, русский, мазафака, ду ю, черт тебя дери ,спик? На каком, якорь тебе в глотку, языке это написано? Я сюда книгу пришел читать или ,порази тебя Юпитер, смотреть как ты выпендриваешься. Мне этот вонючий цирк с конями к дьяволу не уперся! Не помогло. Нужно срочно послушать классический альбом «катающихся камней», «липкие грабли».

Да чувак вот это музяка! Чисто срыв черенка! Пять старпойнтов от журнала «бродяга» !

Хей привет хиппи-тульпа, не заметил как ты пришел! Я тут как раз Кизи читаю не зочешь присоединиться.

Спрашиваешь, чувак! Да это же мой любимый автор! В самом звездатом переводе! Да это все равно что одновременно закинуться кислым и дунуть спейс атомик джойнт! Улет!

Давно тебя хотел спросить, ты никогда не задумывался почему у тебя внешность Хоакина Феникса из Внутреннего порока? Как ты отнесешься к тому что я буду называть тебя Ларри Феникс?

Просто бомбическая чума! Где ты берешь свой стафф чувырлехт, я тоже хочу ? Тебе кстати тоже нужно духовное имя. Как тебе Слава Психонавтов?

Ларри! Что ты со мною сделал? Почему все поменялось и стало кристально ясно?

Духовное имя, чувозавр, духовное имя! Давай скорее запрыгивай нас ждет чумовое приключение! Где моя любимая кассета «Пляжных пацанов»! Да-да! Клевые вибрации!

Погнали!

Чуви! Ты врубаешься в это саксофонное соло! Мечты калифорнии это тема! Я помню однажды старый Кен рассказывал про тюрячку. Я будто сам отмотал эти полгода за траву и как же я кайфанул когда пришло время откинуться! Вот что значит мастер! Эй не хочешь послушать легендарный тюремный альбом «Джонни Налика» Чувик, эта песня о белоснежке моя любовь!

Как же восхитительно быть вновь на дороге. А что Керуак? Керуак настоящий молоток! И со стариком Кизи у них одна шатия-братия!

Чумар, ты это слышишь? Кто это играет? Классный припев! Подростковая пустошь!

Круговорот прощёлканных воспоминаний

Смотри кто-то выкинул на обочину портрет современной американской семьи. Только глянь на этого борова отца семейства ! Готов поставить двадцатку, что этот хряк из Сан-Франциско и просто обожает играть в твистер

Проезжаем «Коровий мык» что бы не подхватить вегетарианство, сильнее травим трассу.

Я очнулся на ферме дьявола Кена «хренврубишься» Кизи. Я совершенно не помню как я здесь оказался и кто все эти люди. Мертвые хиппи знакомят меня с другими метрвыми хиппи и битниками. Меня начинает одинаково тошнить как от цивилов, так и от вонючих хипарей. Лето любви закончилось и осталось одно грандиозное надувательство. Знак пацифика превратился в символ на банкноте. Дерьмо даже раскрашенное в цвета радуги так и осталось дерьмом. Великое похмелье хмурого утра понедельника.

Чудак, что такой кислый! Вот лучше зацени новый хит с бомбической колотушкой!

Наше путешествие продолжается. Мы смотрим пирамиды, диснейленд и всякие другие клевые места! Читаем библию и книгу перемен. Встречаем разных религиозных чудиков. Изучаем иврит и ищем бога на заднем дворе. Убегаем от козла. Празднуем день независимости. Любуемся природой. Устраиваем вечер поэзии. Философствуем с китайским профессором. Бежим марафон. Слушаем сказки. Знакомимся с классной бабулькой и еще много чего такого всякого разного, не перечислить, а потом я застрелил Ларри и все пошло по звезде.

Кажется я сделал это из-за хлебных крошек. Кончилось лето. Я уже говорил. Кончились хиппи-шмиппи. Чувачки и чувихи, превратились в опасных бродяг, подозрительных попрошаек и грязных наркоманов. Мы все проиграли. Тирли-тирли тру ля-ля у счастливой песенки грустный финал, вообрази!

Здесь и сейчас. Я здесь и сейчас. Ты здесь и сейчас. Здесь здесь. Сейчас сейчас. Нет времени на слезы и печаль здесь и сейчас. Здесь и сейчас я скинул сапоги и обулся в мокасины. Здесь и сейчас в ожидании ангелов.

Я, наверное, отношусь к тому большинству, которое читали у Кизи только «Над кукушкиным гнездом», и я не думаю что добралась бы до Кизи в ближайшее время. Кизи сам меня настиг явлением своих ангелов, ударив под дых сборником рассказов. Так уж сложилось, что читаю я сборники редко, по той простой причине, что сборники, как правило, наполнены разрозненными рассказами и абсолютно несвязанными героями. Следить за повествованием сложно, внимание все время рассеивается на какие-то окружающие бессмысленные вещи, и приходится растягивать сборник на месяц, чтобы читать не более двух рассказов в день и не получить перенасыщения от многочисленных историй. С этим сборником мне повезло, здесь истории хоть и разбросаны по разным временным промежуткам, но хотя бы есть в наличии один общий герой и это сам Кизи. Очень многие рассказы автобиографичны, по сути это сборник воспоминаний о прожитой жизни, взгляд в прошлое, наполненное не всегда радостными событиями.

Бывает так, и я думаю не у меня одной, что занимаясь каким-нибудь бесполезным и нудным делом, ты включаешь в телефоне музыку с какой-нибудь бессмысленной подборкой под настроение, и тебе попадается ранее не знакомая песня и думаешь, что за тупая песня и кто ее может вообще слушать. А потом включаешь ее еще раз, чтобы убедиться наверняка, что песня отвратительная и точно не стоит внимания, и ещё раз включаешь, а потом ещё раз, и заканчивается все тем, что ты слушаешь ее нон-стопом несколько дней подряд. Вот с Кизи тоже самое, ты втягиваешься не сразу, сначала пытаешься перечитывать истории, начать читать заново с первой страницы, а потом плюешь на эти бессмысленные попытки уловить какой-то смысл заложенный автором и просто наслаждаешься историями, как наркоман, накурившийся опиумом.

Весь смысл в том, чтобы поймать ритм самой книги, какая в общем-то разница о чем тебе рассказывает автор, о безумном козле, запугавшим своей драчливостью всю ферму или о поисках истины в Египетских гробницах. Сборник калейдоскоп, меняются картинки и декорации, какая-то истории выбивает из-под ног землю, разбивая тебя на миллион мелких осколков, а потом другая история тебя склеивает и ты уже хохочешь, как ненормальная, сама не понимая над чем. Мне кажется что-то подобное испытывают наркоманы, так жаждущие прихода невыносимого блаженства, качаются на волнах своего помутнённого сознания, то впадая в прострацию, то выныривая на поверхность, чтобы опять рухнуть в пропасть. Вот так же и я, погружалась каждый раз все глубже и глубже, пока не достигла дна, чтобы вынырнув увидеть ангелов, не иначе.

Не всегда нужно искать в прочитанном смысл, иногда достаточно просто ограничиться самим процессом чтения, погрузившись в эпоху и воспоминания, описанные автором. У кого из нас в прошлом нет ошибок и глупых поступков, за которые бывает стыдно. Пора прекращать стыдиться, из них может получиться хорошая история, как это сделал со своим прошлым Кизи, открыв себя с совершенно другой стороны.

Какая странная интересная жизнь! И странные же там люди: наркоманы, бродяги, весёлые проказники и прочие Ангелы ада! Начинаются рассказы со степенной жизни с женой и детьми на ферме, прям пособие по уходу за животными, но у Кизи не то что про коров интересно читать – по 800 страниц про моряков на Аляске и лесорубов с тонкостями их работы были восторженно прочитаны за пару вечеров.

О, как же я люблю Кизи, стараюсь редко его читать, а то слишком мало книг, слишком скоро ничего не останется. Даже несмотря на то, что рассказы короткие, а я часто отвлекалась, книга поглотила меня. Я почти рыдала и жила в том дне, когда убили Леннона. Я была рядом на дне рождения бабушки. И котёнок… В Египте, кстати, мне не понравилось. А вот доктора я бы ещё разок повидала. Психбольницы и ангелы (да-да, те самые!), улицы Каира и деревни Китая – про что бы он ни писал, всегда получится интересно. Даже несмотря на 690 страниц, к которым прилагается 262 примечания - аж 10% от книги!

Правда, книга не про Кизи, а про какого-то Девлина Дерби, но без одного из 262 примечаний тут не обошлось:

Девлин Дебри – от «Devil in debris», «Дьявол в завале», альтер-эго Кена Кизи.

Сначала не могла выбрать между старым изданием и более обычным переводом «Демоны Максвелла», потом решила, что этот текст, со сленгом, хоть его и сложнее воспринимать, но будет ближе к оригиналу.
Ещё у меня в последние пару недель появилось новое увлечение, поэтому остальным интересам пришлось потесниться, времени на чтение стало очень мало.

Я не знаю, сколько в его творчестве ЛСД, но, думаю, не без него. Интересно, а получится ли найти ещё одного Кизи, если взять кучу писак и кормить их разными препаратами? Думаю, нет. А очень жаль.

Узнать бы где-нибудь, что святого у российских издательств, и почему заглавие книги сменили с демонов на ангелов. Очевидно, в 1986 году, когда Кизи решил опубликовать сборник, с маркетингом было проще. "Я изобрел новую форму литературы", — нагло заявил он про этот сборник лениво скомпилированных эссе, частью автобиографических, частично с потолка. — "Это роман-ящик".

Ящик демонов, вот как он его назвал. В честь своего рассказа о мысленном эксперименте с демоном Максвелла, в котором он подменил горячее с холодным на добро и зло, и сразу все испортил.

Помню, как в таком же июле, как сейчас но в 2009 году я сидела в офисе и читала "Электропрохладительный кислотный тест", в равной степени разочаровываясь как в битниках, так и в офисной работе. Том Вулф писал о Веселых проказниках, которые оседлали ржавый школьный автобус Фурзур и принялись колесить по Америке, пожирая психоделики. Кизи представал в книге краснолицым Мефистофелем, который плохо продумал мысленный эксперимент, не смог переосмыслить природу добра и зла и полностью утратил контроль. Тем ироничнее, конечно, что в тюрьму его посадили за марихуану, а кислота еще была вполне легальной, да никто и не разбирался. Потом я узнала, что Вулф с ними не ездил, а просто оказался талантливым журналистом, и Кизи был на него немного обижен. Потому что Кизи в "Кислотном тесте" — тоже Кизи, но только одна его сторона, а другая сторона в книгу не попала, хоть и тоже была стороной Кизи.

Отфильтрованной демоном Максвелла.

Вулфовский дьявольский образ Кизи, высоченного, с белыми вихрами-рожками над алеющей лысиной, очень органично перекочевал в сборник то ли о демонах, то ли об ангелах, в виде Девлина Дебори. Если быстро-быстро произнести это имя много раз, получится "Дьявол в руинах", хотя я не стала бы этого утверждать. Девлин — это Кизи, который, окончив свои кислотные похождения, навсегда перебрался на ферму в Орегоне. Вокруг Девлина всё умирает: мелкие домашние животные и крупный скот, Нил Кэссиди и Джон Леннон. Честно говоря, немалую часть из них он сам задавил трактором. Но это я переживаю, я не фермер, по мне этот круговорот бьет сильнее, чем по Кизи. Он сидит в лесу на стуле из пня, стареет и ждет явления ангелов. Жалеет их, конечно. Всех, кто ушел. Долго жить тогда умел как будто только Берроуз.

Ангелы являются во всевозможных видах. Старые знакомые с дурными вестями о других старых знакомых. Родня со знатным комком опиума для празднования 4 июля. Байкеры, конечно же, а где байкеры, там и Хантер Томпсон — наверное, единственный человек, который мог не бояться погибнуть под тем трактором. Никаких конфликтов с системой, обычная бытовуха — коровы, дети, урожай, гости, наркотики. Люди заезжают к нему на ферму по дороге на Вудсток, а он не может, у него трактор. Кизи действительно был слишком молод для битников и стал слишком стар для хиппи. Эти рассказы — как иммерсия в осознанное, приземленное существование, очень далекое от борьбы с тоталитарной системой, практически автофикшен по сегодняшним меркам. С этой точки зрения "Гнездо кукушки" выглядит практически как "О мышах и людях". Демоны, не дававшие покоя молодому писателю, давно заперты в обувной коробке.

"Гаражная распродажа" была полной херней, как по мне, а вот "Ангелы" получились добротным сборником, в котором даже есть логическая структура и развитие персонажа, даром, что две трети сборника — автобиография. В нем есть несколько сильных рассказов, которые явно кочевали из плейбоя в плейбой. Например, "Назавтра после смерти Супермена" о том, как Кэссиди сошел с рельс. Есть и художественное, мне менее понятное ("В поисках Тайной пирамиды"), или главы из романа про бабулю Уиттиер, который так и не увидел свет, а должен был рассказать про бабушку Кизи, страдавшую деменцией. И красивые стихи в красивом переводе — то есть, извините "кайфовые куплеты". Если для этой школы перевода есть своя эпоха, то это — она самая.

Кизи пишет без херни. Не как Керуак, жующий слова (люблю Керуака, но врать не стану), и не как категоричный Томпсон — когда Томпсон появляется на страницах, разница двух писателей в темпераменте и словесном мастерстве так и брызжет со страниц. У него выходит практически американа — вышел Девлин на крыльцо, все такое прочее, улыбнулся солнышку, задавил трактором очередную кошку, очередная корова сдохла, еще живым поставил клеймо жидким азотом, прошло 30 лет. Просто жизнь. Жизнеописание того, кто чхал на модные писательские приемы, которые для хороших продаж надо выпускать с ангельскими перьями на обложке. Честно говоря, мне не хватало этой книги, чтобы понять его как автора. Я пропустила "Блажь великую" (точнее, оставила позади этот кирпичище, сбегая со съемной квартиры), но из удолбанного ночного санитара в психушке, краснолицего инициатора кислотных трипов и стареющего американского фермера сложился цельный человек Кен Кизи. А значит, не зря писал все это, чертяка.

И увидел он, как раскрылись первые небеса, что в церковной книжке, бесплатной, хоть и с красивенными картинками... Ну как раскрылись, книженция-то досталась уже после кузенов да братьев... чвяк... шморг... ну, и порвалась маленько... А за первым небом - да небо второе - в дырку-то хорошо видать: вот оно, а вот двор, папаня с маманей, ржавый прицеп, старый слепой пес, корова стельная...

Не рисованные небеса, а все как есть свои, с заднего крыльца. И как сколупнулась засохшая корочка на побитой коленке - так и явились за первыми небесами небеса новые в сиянии дюжины мандал - в ржавом облаке пустынной пыли - вишь огненные колесницы - потрепанный дядькин фургон. И все как есть ангелы да ангелицы восстали там чин по чину.

А первый-то ангел - маманя.

А второй ангел - как есть папаня.

А третий ангел - то Дурында Джин.

А потом несть числа ангелы да ангелицы с ангелятами: фермеры-соседи, пацаны с ручья, евангелисты самых правильных церквей, американцы, арабы с египтянами, торчки, битники, хиппи...

Рядом с козлом Киллером возлежит ланица в сестрином венке. Кивают тяжелыми головами, благословляя, патриархи Абдул и Авенезер да другие коровы с телятами, да собаки, да кошки, да птичество, ну, и вся остальная домашняя тварь по парам.

Пыльно-грязный рай старой аутентичной Америки.

Туда не вернуться. У входа в Землю Обетованную шмон. Полная программа. Забирают темные очки, носовой платок, кусачки для ногтей, шариковые ручки... да две тетради, обернутые здоровенной прощальной открыткой - с рваными фразами, с обкуренной истиной, с неровным пунктиром жития-бытия.

Ох и тяжко читать чужой пунктир, чужой рай-раёк. Перебирать кучу осколков, которые никогда не сложатся в одно целое, да и не были они одним целым (фиг знает, что: батина кружка, маманин кувшин, кальян друга, дедова рыбацкая склянка, цветной пузырёк из-под арабских духов - сувенир для девки, но не сложилось). Перебираешь и хмуришься - воспоминания-то не твои, что тебе до них, ты не восполнишь пропуски в пунктире - то не оттереть с пальцев что-то липкое (фу-у-у, лучше не знать, что это), то краем поранишься, то вдруг что-то блиснет - а, нет, показалось, а потом прикладываешь к глазам на солнце - переливается, светится, умиляет.

Трудно читать о чужом рае. То сплюнешь от "забот" наркоши - куда девать гашиш на шмоне. То закатишь глаза от давно увядшего философствования разочаровавшегося в драйве, постаревшего битника. То проникнешься трагической историей о трудных родах западноамериканской коровы с аутентичной фермы (без автоматизации, всё ручками, ручками). (И надо сказать, вот эти вот животные, страдающие бездумно и бессмысленно - рождают в трудных родах этого текста больше сострадания, чем бесконечно осознающие себя и свою несостоятельность человеки.) То следишь за типичным журналистским путевым эссе о путешествии к пирамидам в поисках сенсации - всё как и должно быть, с колоритными портретами аборигенов, с энциклопедической информацией, сколько времени и кто из фараонов (не) покоится под любопытными взглядами туристов, правда, сенсационная конспиралогия с душком... да не гашиша (хотя его тоже), а сочной иронии. То умилишься сказкой про ведмедя. А то и вообще растрогаешься в хлам от монолога разбитной старухи, которая едет на собственный юбилей на водном матрасе под присмотром Смерти.

И при чем здесь вроде бы ангелы, фиг знает. Но гляньте, гляньте-ка, как проступает из этих бессвязных, не сочетающихся один с другим, эллиптических текстиков сочувствие, какие открываются бездны милосердия ко всей живой твари, траур по больной лани, печалование о раненой или старой неуклюжей собаке, сострадание к роженице корове, такой прекрасной и любимой, убранной с ног до головы в боль и все возможные жидкости - кровь, навоз, родовые воды... А за милосердием к животным - абсолютное принятие другого, любого другого, грубого мужика-фермера и недалёкой девушки, безумного египетского таксиста и бессмысленного торчка с неисчислимыми тюремными ходками, темнокожего евангелиста и хитрой жалкой старухи в ожидании смерти.

А что это еще такое, как не любовь? Настоящая, та самая, великая. Если эти малые сии, никчемные этого мира, последние в очереди на блеск и святость - если они для него ангелы, он их помнит, любит, любуется ими, складывает их портреты в сердце своем, - значит не так уж он и сам плох, а? Не так уж плохи и эти заметки, исполненные любви, да несть числа ангелов на кончике его шариковой ручки. Значит, и он, наркоман, хулиган и распутник, наследует Новое Небо и Новую Землю, пусть себе и с заднего крыльца.

Ему так оно и лучше, привычнее.

____________________________________________________________

Па-беларуску анёл...

Тутака...

І ўбачыў ён, як раскрыліся першыя нябёсы, што ў кніжцы царкоўнай, бясплатнай, хоць і з карцінкамі... Ну як раскрыліся, кніжка ўжо патрапаная дасталася пасля кузенаў ды братоў... шморг... чвяк... ды парваліся... А за першымі нябёсамі - другія нябёсы - у дзірачку добра двор відаць, папаню з маманяй, ржавую калымагу, старога сабакена, цяжарную карову...

Не маляваныя нябёсы, а самыя што ні ёсць з плоці ды лімфы. І як скалыпнулася засохлая корачка на пабітай каленцы, так і з'явілася ў ззянні некалькіх мандалаў - ну, у ржавым пыльным воблаку - вогненная калясніца - задрыпаны стары дзядзькаў фургон. І ўсе-ўсенька анёлы сталі там па чынах сваіх.

А першы анёлак - маманя.

А другі анёлак - папаня.

А трэці анёлак - Дурында Джын.

А потым незлічона анёлаў: фермераў, евангелістаў, амерыканцаў, арабаў, тарчкоў, бітнікаў, хіпі...

Там ляжыць лань у сестрыным вянку побач з казлом Кілерам. Там патрыярхі Абдул і Авенэзэр ды іншыя каровы з цялятамі, сабакамі, кошкамі, птаствам і ўсякай свойскай жыўнасцю.

Пыльны брудны рай старой аўтэнтычнай Амерыкі.

Туды не вярнуцца. На ўваходзе ў Зямлю Абяцаную шмон. Забіраюць цёмныя акуляры, насоўку, шчыпчыкі для пазногцяў, асадкі... і галоўны завэдзганы сшытак з рванымі сказамі, з абкуранымі ісцінамі, з няроўным пункцірам жыцця-быцця.

Ох, цяжка чытаць пункцір, чужыя раі-выраі. Перабіраць стосік аскепкаў, якія ніколі не складуцца ў адну цэлую рэч (дый што гэта за рэч, фіг ведае, папанеў куфаль, маманін збан, сябраў кальян, дзедаў слоік для рыбалкі, каляровы пудэлак з-пад арабскай парфумы - сувенір для дзеўкі, ды не надарылася), перабіраеш і моршчышся - то ад пальцаў не адцерці нешта ліпкае (у-у-у, лепш мо і не ведаць, што гэта), то паранішся аб край, то раптам блісне нешта - ай, падалося, а то прыкладзеш да вока на сонцы - пераліваецца, свеціць, замілаванне.

Цяжка чытаць пра чужы рай. То сплюнеш ад наркошавых "клопатаў" - куды дзець гашыш пры шмоне. То закоціш вочы ад даўно звялых філасафаванняў расчараваных у драйве састарэлых хіпі. То прасякнешся трагічнай гісторыяй цяжкіх родаў адной заходнеамерыканскай каровы на аўтэнтычнай ферме (ніякай аўтаматыкі, усё ручкамі, ручкамі). То сочыш за тыповым публіцыстычным дарожным нарысам пра падарожжа да пірамідаў у пошуку сенсацыі - усё як мае быць, з каларытнымі тыпажамі абарыгенаў, з энцыклапедычнай інфармацыяй, якой што даўжыні і хто з фараонаў дзе (не) спачывае, вось толькі канспіралогія з добрым душком... ды не гашышу (хоць і яго таксама), а іроніі. То замілуешся казкай пра вядзьмедзя. А то і расчулішся ў хлам ад маналогу разняволенай бабулькі, якая едзе на ўласны юбілей пад прыглядам Смерці.

І пры чым бы тут былі анёлы, фіг ведае. Але глянь, глянь, як праступае з гэтых бяззвязных, недапасоўных адзін да аднаго, эліптычных тэксцікаў міласэрнасць да ўсякай жывой істоты, спагада да хворай лані, параненага сабакі (такое міласэрнае забойства), каровы ў родах, такой прыўкраснай і любімай, шыкоўна прыбранай з галавы да ног ва ўсе магчымыя вадкасці - кроў, гной, родавыя воды... І за міласэрнасцю да жывёлаў - прыманне іншага, любога іншага, грубага мужыка і недалёкай дзеўкі, шалёнага егіпецкага таксіста і бессэнсоўнага тарчка з незлічонымі турэмнымі ходкамі, цемнаскурага евангеліста і хітрай жалкай бабкі ў чаканні смерці.

А што гэта як не любоў? Тая самая, найбольшая. Калі гэтыя малыя свету, нікчэмныя свету, апошнія ў чарзе па бляск ды святасць - для яго што анёлы, памятае іх, замілоўваецца імі, любуецца, носіць у сэрцы сваим, - то і сам ён, мусіць, не такі ўжо паганы чалавек, га?.. І тэксты гэтыя, мусіць, непаганыя, і няма ліку анёлам на канцы яго асадкі. Мусіць, і яму, наркошу, хулігану ды распусніку, яно адкрыецца, тое новае неба. Хай сабе і з задняга ганку.

Дык яму яно так і звыкла.

На обложке крупным шрифтом стоит пометка "Содержит нецензурную брань". Жалко, что нет приписки — порой полная бессмыслица.

Наркотический бред и сопровождающая его жизнь без купюр. Серьезно, мат это самое меньшее что может тут цеплять глаз. А вот то, что фразы периодически приходится перечитывать в поисках смысла — это уже напрягает.

Самыми осознанными, запомнившимися и даже понравившимися на фоне остальных стали рассказы переведённые В. Голышевым. Причём я поняла это на последней странице, смотря на содержание. Хотя не знала, что переводчиков четверо. Так что для меня препятствием к пониманию служил не только сам текст, щедро сдобренный ЛСД, но и перевод.

Я очень люблю роман "Над кукушкиным гнездом". И мне жаль, что эту книгу я не могу оценить положительно.