Жало смерти

Красота – понятие сложное и многогранное. Она может спасать и убивать, гибнуть и возрождаться, обладать созидательной и разрушительной силой. Запуталась в КРАСОТЕ и Елена – главная героиня рассказа Сологуба и тёзка красавицы Елены Прекрасной (как древнегреческой, так и русской).

Мать Елены умерла, не дожив до старости. По мнению героини, только её мать (прекрасная, как богиня древнего мира) была достойна любви, но лишь потому, что «она была спокойная, прекрасная и правдивая». С другими людьми Елене было тягостно, так как в них «много нелепого и смешного», «они сами себя не любят», имеют пошлые мысли, не понимают красоты. Об отсутствии любви к людям Елена говорила, на мой взгляд, не без гордости и чувства превосходства. Красота была смыслом и единственной целью существования девушки. После смерти матери много дней подряд Елена любовалась перед зеркалом своей красотой, периодически предаваясь мечтам или читая страницы прекрасных и строгих поэтов. Но однажды героиня забыла запереть дверь и её, обнажённую, случайно увидела горничная. И с тех пор Елена потеряла покой от стыда и обиды. Она страдала от неразрешимого противоречия между своим прекрасным телом и окружающими её, как ей казалось, распущенными и беспорядочными людьми. Но, как человек преувеличенного о себе мнения, девушка придавала мнению других чрезвычайно большое значение. Почему-то она решила (видимо, из-за чрезмерной мнительности), что все в доме теперь над ней грубо смеются и цинично обсуждают. Такие злые мысли, позорящие и разъедающие девичью красоту, заставили Елену находить в своём теле изъяны и недостатки. И в этом поиске она, конечно, добилась успехов. Ведь при желании можно внушить себе всё, что угодно. «Ужас и отвращение томили её. И поняла Елена, что невозможно ей жить со всем этим тёмным на душе».

Героиня мечтала «построить жизнь по идеалам добра и красоты», но как раз добра и внутренней красоты ей и не хватило. Она верно ощутила взаимосвязь и взаимозависимость людей в этом мире, но не сумела принять его пугающую тень и негативную сторону человеческой натуры как часть себя, а также искренне признать не только разумом, но и чувствами недостатки и несовершенства людей в целом и свои в частности. «Мир весь во мне… Надо обречь его на казнь, и себя с ним». В качестве «прекрасного орудия смерти» Елена выбрала тонкий позолоченный кинжал с украшенной искусной резьбой рукоятью, которым она долго любовалась, а затем медленно и сильно вонзила в грудь…

Как известно, красота в глазах смотрящего. Елена же в чужих глазах и соринку замечала, а в своих бревна не видела. Как это ни странно, но самолюбивой (любящей своё ложное, мнимое Я) Елене не хватило именно любви к себе (своему истинному Я, душе). Смерть девушки стала логическим завершением её маниакальной сосредоточенности на идеализированном образе себя. Нарциссизм и перфекционизм сыгралис ней злую шутку. За стадией идеализации и самолюбования, сравнимой со стремлением к величию и славе, неизбежно идёт следующая стадия – раздражение, злость, отвращение и презрение к себе самой, переходящие в депрессию. Отвержение и потеря подлинного собственного Я обернулись для красавицы Елены трагедией.

К сожалению, героиню привлекала красота не во всех проявлениях, а лишь внешняя красота, то есть красота как впечатление зрительного, слухового, обонятельного и осязательного восприятий. Ей неведома красота души, красота истинная – та красота, существование которой немыслимо без стремления к истине, добру и любви. А патологическая зависимость от чужого мнения, как правило, свойственна человеку закомплексованному, невротичному, лишённому внутренней свободы и потерявшему себя. Героиня же ещё и умудрилась придумать и сама себе внушить это негативное мнение горничной о ней, причём существовало оно исключительно в её воображении.

Ярко выраженная нарциссическая установка Елены значительно исказила её представление о мире. Все люди героиню раздражали, а раздражение – первый шаг к ненависти, причём не только к другим, но и к себе самой. Ведь окружающие – наше зеркало, и мы видим в них собственное отражение, то есть преимущественно то, что есть и в нас самих, но не осознаём этого. То, чего нет в нас, не волнует нас и в других.

Способность любить зависит от нашей способности отойти от нарциссизма. Если же это не удаётся, то человек не любит не только других, но и себя самого. Он прославляет какой-то выдуманный, идеализированный образ себя, но не себя настоящего. Ведь нарцисс и эгоист любит реального себя скорее слишком мало, чем слишком много. Более того, на самом деле он себя ненавидит. Мне кажется, именно разрушительная сила этой ненависти к себе настоящей и привела героиню к трагическому финалу.

Сальвадор Дали «Метаморфозы Нарцисса»

Приведенная в заголовке отзыва испанская поговорка, обозначающая навязчивые идеи и комплексы, была использована Сальвадором Дали в картине «Метаморфозы Нарцисса». Метаморфозы заключаются в превращении фигуры самовлюблённого юноши в огромную каменную руку, а его головы — в яйцо с проросшей луковицей цветка. Художник изобразил Нарцисса сидящим у воды и любующимся своим отражением, а рядом стоит разрушающийся камень, повторяющий очертания фигуры юноши, но воспринимаемый иначе — как рука, держащая яйцо с растущим из него луковичным цветком нарциссом.

Вы любите помечтать? Русского человека, хлебом не корми — дай помечтать. Мечтать всегда — сладко, порой даже слаще, чем жить. В детстве, бывало, папа из командировки привезёт целую «тучу» чёрной и красной икры. Я и мой старший брат, намажем себе на хлебушек с маслом, вкусный слой икры, и… брат слопывал сразу, а я.. мечтал, вечно витая в облаках, глядя в окно и представляя, что я — прекрасная рыба, плывущая над верхушками тополей и мои друзья и девочка которую я люблю, с чудесными глазами, чуточку разного цвета, крыла ласточки, смотрят в небо с открытыми удивлёнными ротиками, как у голодных птенцов-лунатиков в гнезде, и говорят: Саша летает! Саша — рыба! Вот почему он молчит и не решается меня поцеловать — думает девочка, тайно мечтая: он наверно.. заколдованный принц. Я его поцелую, и он станет прекрасным принцем. А если он станет кем-то ещё? Лягушонком? Травкой? С этих мальчишек станется..

Брат, доев бутерброд (второй уже), подходил ко мне и начинал искушать: Шур.. а ты знаешь, что бутерброды в Париже, никто не ест с икрой? Только с маслом. Это утончённо и вкусно. Тебе же нравится Франция? И брат, заботливо счищал икру с моего бутерброда, на свой (третий) бутерброд, (как я думал, это с его стороны была жертва) и слой чёрной икры на его бутерброде, становился неприлично роскошным: о таком бутерброде, не мечтали даже на оргиях Калигулы. Входит мама в спальню. На подоконнике, у окошка, сижу я, худенький и бледненький, с дефективным и недужным бутербродиком с маслом, а рядом, в кресле, похожем на трон, сидит мой упитанный и розовощёкий брат, с блаженной улыбкой Калигулы, и с неприлично роскошным бутербродом, словно бы стыдящегося своей роскоши.

Ах, какие милые воспоминания навеял на меня рассказ Сологуба! Сологуб — это моя печенька Пруста: он всегда навевает воспоминания на сердце. Что интересно, читал рассказ Сологуба, в чудесном издании — огромная книга, и по росту и по ширине. Словно держишь в руке не просто книгу, а какую-то шкатулку волшебную, почти — нежный охват милых бёдер смуглого ангела, который живёт в Москве и в ус не дует (никому) что я в этот миг снова размечтался с Сологубом, о её роскошных бёдрах.

Странная штука, акустика искусства и жизни. Да и любви: читаю рассказ в книге, тактильное ощущение которой, навевает нежное воспоминание о бёдрах смуглого ангела (я даже пару раз поцеловал Сологуба. Точнее, его смуглый томик). И сам смысл и нежная грусть рассказа, как зрачок, расширяются чуточку больше, чем положено. Это как слушать рояль, в тесной квартирке, на берегу океана, или на крыше дома, играя для самой прекрасной женщины в Москве, на 23 этаже. Почему наше восприятие искусства, такое детское ещё?

В идеале, картину Леонардо — Мону Лизу, нужно было бы также, выставлять не в одном музее, а, например.. в метро. Представляете? Спускается старушка в метро, а там — чудо улыбается ей. И я не про смуглого ангела. Или молодой парень, задумав суицид, спускается в метро, а там — Мона Лиза. И он улыбается ей, не менее загадочно и грустно, нежели и она ему. И он передумывает кончать с собой.

Странный и удивительный рассказ Сологуба, чуточку биографический, как мне кажется. Зачарованный рассказ. Жил себе мальчик Гриша, со своей мамой Аннушкой. Она была кухарка, жили бедно, у «господ», в высоком доме на таком то этаже. Жизнь не жизнь, а так, туман жизни и чад, вечный чад, не то жизни, не то мечты, не то — от маминой готовки. У Гриши, умер папа, и его мама впала в депрессию и туман сердца: ей всё будущее и жизнь, представлялись в мрачных тонах: полярная ночь жизни.

Но мама любила скрашивать эту ночь жизни, — красотой и мечтой о жизни: любила, сидя по вечерам за шитьём, чтобы сын читал ей чудесные книги. И Гриша читал ей… нежность, а для женщины, с разбитой судьбой, красота и нежность книг — как Евангелие, ибо одно сердце женщины, раньше всех мудрецов догадалось, что Красота и мечта — это Бог. Нежный и бессмертный бог, бог милосердный..

Гриша любил читать маме книжки, скрашивая полярную ночь её жизни. Гриша.. нежно, как девушка, краснел, читая о любви и поцелуях. А судя по тому, какие книги он читал маме, книги были очень интересные: от Диккенса и Элиот, до.. романов Евдокии Загродской, которые она брала у студенточки-соседки. Как я выяснил, Загродская прославилась скандальными и эротическими романами. Некоторые из которых.. повествовали о весьма извращённой любви, пусть и нежной.

Тут Фрейд в гробу, нежно перевернулся, на удобный бок и улыбнулся. Да что там улыбнулся… достал гармошку! Ах, чеширская улыбка гармошки, в гробу Фрейда. Чудесный образ, не так ли? Одинокий и нежный мальчик, читает по вечерам, своей одинокой и несчастной маме, пока она шьёт, эротические и нежные романы, и краснеет.. как девочка. Это очень мило, правда. Если правильно помню, то Сологуб, когда он был ещё Федей Тетерниковым и был — мальчиком в гимназии, был таким странным и так нечаянно краснел по поводу и без, что гимназисты дразнили его — девочкой.

Ах, Гриша читал о прекрасных дамах, коварных и прекрасных, которые умели только смеяться, ласкать и мучить. Почти как жизнь. Мне даже кажется иногда, что тайна женщин в том.. что они, со своей пластичной душой, бессознательно принимают в страдании и счастье, экстазе любовном, даже — форму вечности: форму жизни, как таковой. И потому женщину невозможно понять и разгадать: разгадать её, всё равно что разгадать тайну жизни и бога и молчания далёких звёзд.

Потому наверно, боль, причинённая женщиной, не менее таинственная, нежели и боль, причинённая нам, жизнью, и эта боль порой похожа на поцелуй в темноте: не ясно, кто тебя поцеловал: ангел? крыло мотылька перепуганного? Или слепая старушка? А кто корябнул твоё плечо до крови? Заблудившийся котёнок, забравшийся на ветку? Или ангел? Влюблённая женщина? Или… пьяный сосед, Василий, прости господи?

Наверно, похожие мысли были у Гриши, когда он снова лежал на подоконнике, как грустный кот, и смотрел, как во дворе веселятся ребята. Мама снова не пустила его играть на улицу. Почему? Ах.. этот милый женский каприз, который словно бы готовил Гришу, к будущим треволнениям и мукам любви и к своевольному женскому сердцу. Гриша — наказан. Почему? Потому что.. он разбил кружку. И разве так важно, что он разбил её.. вчера, и был уже за это наказан? Просто мама вспомнила ещё раз об этом, — сегодня. И решила снова наказать. Смех смехом, но это словно отвело боль, от несчастной мамы Гриши.

Пора Грише привыкнуть: мужчины, как хомячки и муравьи, живут в трёх измерениях времени, передвигаясь  своими мохнатыми лапками счастья, по плоскости мечты или боли. А женщины — живут иногда вне времени: в вечности: для неё проступок — вчера, или счастье — год назад, или даже.. нечаянное счастье, до её рождения ещё, может стать основой для её улыбки или судьбы или беспричинной грусти. Привыкай, милый Гриша, к женскому сердцу и его тайне. Ты можешь быть наказан беспричинно, вроде бы, (тут тайна наказания нами — богом), а можешь получить — рай, немыслимую нежность, просто потому.. что сердце женщины вспомнило что-то нежное и эта нежность стала больше самой жизни. Правда, мой смуглый ангел?

Перед сном, Гриша любил мечтать, накрывшись тёплым ватным одеялом. Он мечтал о чём-то нежном, иногда — страшном, а иногда.. о чём-то нежно-постыдном. Ах, кто из нас перед сном — не был — Гришей? Некоторые даже бывали — с Гришей. Иной раз, перед сном, накрывшись сиреневым одеялом с головой, словно крылом, я так размечтаюсь, что на утро становится стыдно. И страшно откинуть одеяло с головы: кажется, что в спальне стоят полицейские и наставили на меня пистолеты и ружья. Вот-вот залает овчарка и на меня её спустят. Прямо на сонного, беззащитного, в своих голубых трусиках, в постели. Вы, наверное, спросите: Саша.. о чём же ты так мечтал перед сном, что полицейские должны прийти к тебе утром, с собаками? О чём то преступном и предельно развратном?

Ну.. как вам сказать. Я просто мечтал о том, как стану невидимкой, и тайно проникну в дом к моему смуглому ангелу, на 23 этаж. Для чего? О… никакого разврата, не бойтесь! Ну.. почти. Я просто ворую белый носочек смуглого ангела, и уношу его домой, как святыню, как цветок папоротника, прижав его к груди. Кто-то из вас, с улыбкой спросит: Саша... а это всё? Ты больше ничего не делал, пока был невидимкой? Каюсь… каюсь, друзья! Делал! Но ей богу, что из-за этого вламываться ко мне утром, с овчарками и ружьями — перебор! Просто… когда я подтибрил белый носочек, и уже хотел уходить, мой смуглый ангел и её возлюбленный, стали заниматься любовью.

Разумеется, как вежливый невидимка, я закрыл руками глаза. Лишь один раз, правда, я расщепил пальчики и сквозь трещинку в руке.. в судьбе, подсмотрел на запретный рай и невыносимое счастье. Подошёл к влюблённым в постели, и.. робко поцеловал моего ангела, в плечико правое, пока её любимый, целовал её в грудь. Вот и весь мой грех. Будь моя воля.. я бы хотел хотя бы раз в месяц, покидать мой ад, и приходить вот так к любимой, и просто целовать её в плечико милое, когда она занимается любовью.. с самым счастливым мужчиной на земле.

Однажды, мама сгоняет Гришу с подоконника и велит ему бежать в дальнюю булочную, и там купить для барыни — лимонных сухариков и кекс. Почему в дальнюю булочную, когда есть ближняя, за углом? Потому что каждому человеку свойственно мечтать. Без мечты — человек чуточку мёртв, а иногда и не чуточку. Вот и барыня думает, что Там, далеко, в булочной, всё вкуснее, чем «тут», рядом.

Так и нам кажется, что счастье где-то за границей, и даже простой хлеб — вкуснее, чем Тут. Все мы рвёмся куда-то за облака.. но добегаем в лучшем случае — лишь до «дальней» булочной, и успокаиваем себя: мы сделали это! Прелестный самообман, не так ли? А наша мечта, между тем, где то зябнет без нас, как Хатико. И мы без неё.

Нет времени надеть ботиночки. И Мама велит Грише, чтобы он бежал так — босиком. В синей рубашечке. Незадолго до этого, Гриша снова мечтал (это его тайный грех!). Мечтал.. в коридоре, с бетонной и щербатой лестницей, похожей на заледеневший водопад. Символ тоже важный, но о нём чуть позже (я не про водопад — это уже мой образ). И вот, мечтая так, Грише привиделось, что за соседской дверью, его позвал нежный женский голос, похожий на счастье.

Это была царевна Турандина. И сердце мальчика.. дрогнуло, от красоты, и он склонил колени, перед этой роскошной и прекрасной женщиной. Романтично, не так ли? Мальчик.. нежный, становится на колени, перед взрослой женщиной, милой инфернальницей. Фактически, становится на колени.. перед своей мечтой. Тоже, романтично.

Происходит чудесный диалог. Милая инфернальница искушает мальчика: ты же не знаешь, кто ты? Ты и правда думаешь, что ты простой мальчишка, сын кухарки? И мальчик мечтает.. спрашивает: а кто я? Кто?? А вдруг я.. принц? — думает уже мальчик, «летя» по улице, в булочную, босиком — вдруг я смертельно болен и лежу в своём дворце, в чудесной стране, и милая мама, не злая и несчастная, а прекрасная царевна, сидит возле моей постели, и тихо плачет обо мне?

И Гришу, как инопланетяне, посещает чудесная мысль (я не шучу: мне иногда кажется, что некоторые наши мысли, до того нежные и звёздные, не от мира Сего, что они словно бы принадлежат другим мирам, далёким планетам, где быть может кто-то мечтает и тоже, влюблён, и потому для этих нежных и неземных мыслей, всё, что мешает любви — мораль, стыд, сомнение, эго, обиды — это как бред, как какой-нибудь осьминожек, которого почему то все боятся). Да, Гришу посещает чудесная мысль: господи.. в моей душе, столько красоты, столько нежности от прочитанных книг.. может я и правда, не Гриша? А принц? Кто я, господи?

Сологуб ставит экзистенциальный вопрос: кто  — мы? Кто мы — на самом деле, а не по паспорту, не по графе в паспорте: женат или замужем. Не по принадлежности к «виду» даже. Давайте сознаемся, иногда, проснувшись утром, мы подносим руку (свою) к лицу, и думаем: боже.. какая идиотская рука! Какие вообще, смешные и нелепые руки, у людей! Почти такие же нелепые, как.. галстуки, к которым почему то все привыкли и уже не замечают их нелепости, похожей на бред пьяного барабанщика.

А потом вы берёте смуглую ручку вашей любимой, спящей рядом, и подносите к лицу своему и думаете: красивая ручка. Или это у меня одного, рука-уродик, похожая на крабика под барбитуратами или на развратный и изнасилованный цветок? И вы целуете руку любимой, смуглого ангела, спящей рядом, и читаете этой милой ручке, стихи, и просите у неё прощение, бог знает за что. И вдруг, улыбающийся голос рядом с вами: Саша.. дурачок ты мой. Я уже давно проснулась и смотрю за тобой, как ты разговариваешь с моей рукой, словно с любовницей, тайком от меня. Ты уже назначил ей свидание? И тут Саша густо краснеет..

На самом деле, Сологуб словно бы дивно и по-русски переосмысливает известную притчу китайского философа Чжуан Цзы, о бабочке. Однажды, ему приснилось, что он — чудесная бабочка. Сон был необычайно приятным, как нечаянно сбывшееся счастье, как поцелуй любимого человека, разбудившего вас, этим поцелуем, ибо перед сном, вы жестоко поссорились.

Когда Чжуан Цзы проснулся, он ласково улыбнулся, ощущению сна. Все его движения, носили на себе ещё отсвет крылатой грации бабочки. И философ задумался: кто — я? китайский философ, которому приснилось, что он — бабочка, или я — бабочка, которой приснилось, что она — китайский и одинокий философ?

Мне примечталось. Вот было бы славно, сыграть в такую русскую рулетку. Вместо пистолета — таблетка. А ещё лучше — поцелуй. Все мы знаем, что поцелуй может быть как таблетка. И вот, мы сидим дружным кругом, на полу, играем в бутылочку. Выпадает на кошку, и она нас лижет в носик. И всё. Это знак. Решается наша судьба (не смейтесь, вы — трезвые). Вы сейчас превратитесь в то, что вы есть.

Вы боитесь? Вам страшно? А вдруг… вы станете старушкой? Или жестоким маньяком в плаще? Или лягушкой? А может быть.. травкой, или нежным цветком. Ласточкой.. Ах, порой в муках любви, разбиваясь сердцем о стены морали и человечности, думаешь: господи, да лучше стать ласточкой, травкой, утконосом, лишь бы не этим чудовищем — человеком! Ласточки бы сразу договорились в любви и ссоре, а человек… вечный дурак. Никогда не договорится.

И вот тут начинается самое интересное. Сейчас будет песня Леры: спойлер. Как мне кажется, Сологуб сыграл уж очень тонко, так тонко, что, быть может, когда написал рассказ, сам толком не понял, что он написал и его муза даже нежно стукнула его по голове, как на уроке, учитель: не спи, Федя! Господи, в универе, меня однажды разбудила преподавательница, подойдя ко мне и нежно так погладив по голове.. Стыд и срам. Так вот. Быть может, Сологуб даже сам не понял, как он закончил рассказ. Лишь понял вечером, за чашечкой чая, вскрикнув, испугав официанта: твою то ма…!

Просто 98 % читателей, не уловят этого смысла (я не преувеличиваю, ибо рассказ заканчивается фактически «хэппи-эндом», пусть и мрачноватым). А между тем, этот «смысл» прямо-таки наклёвывается. Пусть и призрачно. Да, не хватает лишь парочки чёрточек, просто выделенных более явно. И всё. И лишь уже возвращаясь мыслями к рассказу, после прочтения, понимаешь: да, этот смысл, там «обитает», как грустный и одинокий призрак, в заброшенном доме.

И ты задним числом складываешь улики: разбитая чашка, синяя рубашечка Гриши. Босиком бежит… голова у него болела и кружилась. Были видения о таинственной принцессе чаровнице, словно она — ангел. Мечты о том, что он умирает в чудесной стране и что он — принц, и мама плачет над ним, у постели. На улице он столкнулся, размечтавшись, с какой-то злой и огромной дамой и её взрослым сынком-щёголем, который оттаскал его за уши. На дорогу упали сухарики лимонные и кекс, похожий.. на пасху. А это образ смерти и воскресения. И весь мир представился несчастному мальчику — злым наваждением, и люди в нём — чудовища заколдованные.

Как мне кажется, всё это уже морок и бред… умирающего мальчика. Он правда умирает. И никто его не посылал на улицу, босиком, в синей как небо, рубашечке: просто у него закружилась голова, от чада жизни и маминой готовки, и он, играя и мечтая в коридоре, (образ лестницы — как лестницы Иакова, по которой нисходили и восходили ангелы), на коридорном подоконнике… сорвался вниз. И если моя догадка верна, то название рассказа, такое романтическое и грустно-нежное, предстаёт предельно страшным. Как сама жизнь, от которой хочется проснуться… хотя бы — бабочкой.

Мне иногда кажется, что на свете есть очень странные писатели, не от мира сего.. и того. Они напишут что-то страшное, не как у Кинга, декоративно-страшное и прелестное, а на самом деле, страшное, беспощадное и.. прекрасное, и в их произведении словно бы просияет свет Апокалипсиса: в произведении нет уже бога и человека, ничего уже нет, словно и не было никогда. Лишь одинокая травка растёт на земле и бредит под ветром ночным, безрассветным.

Тёмная инерция этого произведения так сильна, что она как чёрная дыра затягивает писателя, он просто не может жить дальше, ибо из него вышло что-то — что больше него. И писатель кончает с собой. Но это странный писатель, как Сологуб, или Платонов. И потому он на рассвете воскресает где-то на холодном полу, у постели, рядом с револьвером: кошка робко лижет ему лицо.. И так каждый раз. Написал прекрасное и страшное что-то — и умер. И снова воскрес. Всё как в любви..

Сологуб написал страшный и прекрасный рассказ о двух детях-суицидниках и об искушениях дьявола, о тайном разврате, и… как ребёнок доверчивый, отдал свой рассказ в журнал — Божий мир. Разумеется, там пришли в ужас от такого безбожного рассказа. На выручку пришла главная ведьмочка Серебряного века — Зинаида Гиппиус. Она пыталась помочь с изданием рассказа. Но..  была одна загвоздка: рассказ нигде не хотели печатать, потому что там были моменты разврата. Не большого, но для того времени хватило. Этого слова и поныне многие взрослые боятся и стыдятся, как имени Воландеморта — онанизм, словно он придёт ночью и заберёт их.. от любимого человека, милых книг и друзей.

Гиппиус написала Сологубу письмо, и прислала рукопись рассказа, где лично вычеркнула проблемные места, и умоляла Сологуба принять это, иначе рассказ — погибнет, суициднится. Рассказ в итоге вышел с маленькими, но важными цензурными стигматами. А мне вспомнилось моё детство… словно Сологуб писал обо мне. Мне даже показалось на миг, что он назовёт имена, те самые, и моё имя.. ибо всё другое он и так уже назвал, вплоть до топографических красот ада, чудесного и мрачного оврага, таинственной реки.. Не меняются русские мальчики и в конце 19-го века, и в конце 20-го. Написать без цензуры то, что было вычеркнуто Сологубом? Потому что я.. персонаж Сологуба.

Мне было 12 лет. Друзей у меня толком не было, кроме динозавров (в книгах), моего любимого котёнка, с чернильным пятнышком окраса на носике, с которым особенно не поболтаешь и не поиграешь в футбол: вечно куда-то улетал с мячиком, и.. ещё была одна девочка, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки. Но она со мной не дружила и не разговаривала, но я любил смотреть на её милое окно по вечерам, словно на далёкую и светлую планету, населённую таинственной жизнью — травкой, которая росла на подоконнике. Мне даже казалось одно время, что я нежно сошёл с ума и влюблён в травку, которая живёт в окне, а никакой девочки и нет. Травка — как заколдованная принцесса. Я просто посвящал травке стихи и ждал её по вечерам, на одинокой, как лодка Харона — лавочке. Это невероятно, но это была судьба, ибо в будущем, я встретил самую прекрасную женщину на земле, у которой было нежное и почти колумбийское имя — Травка.

Так уж вышло, что со мной подружился один мальчик из неблагополучной семьи. Было в нём что-то сологубовское, инфернальное: лёгкая горбатость в голосе (сипотца), жутковатая улыбка, в которой было нечто среднее, между хвостом и крылом: какой-то жутковатый, вертлявый алый отросток. В общем, смуглый бесёнок. У Сологуба в рассказе, почти такой же мальчик, только у сологубовского было три брови (кустик над одной бровью, добавочный), и такая же страсть к гримасам, мрачному шутовству. Другой мальчик в рассказе — вылитый я: мечтательный, нежный, вечно витающий в облаках, и даже чуть дальше, если погода хорошая, лётная (если девочка-травка, как принцесса, показалась в окне).

Как и сологубовский мальчик Ваня, мой смуглый друг детства, в 12 лет, уже курил как магаданский паровоз, и даже.. выпивал. На что совращал и меня: но я держался, как стойкий оловянный солдатик (у меня в детстве все солдатики и игрушки были словно после вьетнамской войны. Даже любимый медвежонок: тот наверно прошёл и Вьетнам и гражданскую: верный соратник Колчака и Деникина). Мой смуглый бесёнок, однажды заманил меня в живописнейшие «е@енЯ» (чудесное и сказочное русское слово, почти тридевятое царство, только чуть дальше и прелестно-мрачнее). Это было далеко за дворами, за зарослями лебеды, ростом со снежного человека, в овраге, где ютилась заброшенная избушка, где раньше жила ведьма: там протекала маленькая и перепуганная, совсем тощая речка.

На этой чудесной полянке, на поваленном дереве, мой смуглый бесёнок впервые показал мне, как он — «летает». Удивительно, но именно этими же словами, мальчик из рассказа Сологуба, рассказывал кроткому Коле, как он справляется с ужасами своей жизни, как забывает в своих полётах, боль и тоску: правда, быстро устаёшь от таких полётов — говорил сологубовский мальчик, подмигивая Коле. И сразу же добавлял: впрочем, ты ещё маленький и не поймёшь этого. Ты разве никогда не мечтал сам с собой, нет? - Нет.. (робкое эхо, русской вариации мифа о Нарциссе и Эхо). - Знаешь, когда бываешь один, можно сделать так, что будет ужасно приятно.. - Приятно… (как эхо-лунатик, послышался мечтательный голос мальчика Коли, робкое и раненое эхо, чуточку уже очарованное) (пишу своими словами, а не сологубовскими, потому что это мой рассказ и я — персонаж Сологуба).

Мой смуглый бесёнок и я, сидели на поваленном дереве, совсем как шишкинские медвежата.. — Утро в сосновом лесу, но — нарисованные Мисимой или Жаном Кокто. Мне и так было чудесно сидеть у домик ведьмы, в месте, словно бы заросшем дикой красотой, где росла роскошная груша, в которой было что-то неуловимо женственное, словно это и правда была заколдованная прекрасная женщина. Но мой друг вдруг сказал, улыбнувшись: посмотри что я буду делать.. И.. стал мастурбировать. Я был очень наивный мальчик, искренне веривший, что девочки — обладают телепатией, и что слово — порнуха, значит всего лишь: деревенскую баню, где в пару, парятся мужики и женщины и они не видят друг друга, касаются друг друга, как в мультике - Ёжик в тумане и иногда вскрикивают от стыда и томления одиночества.

В дневниках Сологуба, есть интересная характеристика себя, в 15 лет: одинокий, порочный, боюсь людей.. всего боюсь. Нежный и доверчивый, люблю природу. Порочный. А уже в зрелости, в одной из его статей об одиночестве, было такое размышление об онанизме: дети, занимающиеся онанизмом, убегая в него от одиночества и боли, постепенно научаются бесстрашно смотреть на свою душу, на тёмные и светлые её стороны, порой нежно путая их, и в той же мере они научаются смотреть и на истину и жизнь, не боясь её страшных и тёмных бездн, как бы опаляя лик своего сердца преступным и нечеловеческим знанием (пишу по памяти, так что мог многое переврать. Мне можно: я — персонаж Сологуба).

Так вот, мой смуглый бесёнок (друг), словно крылом, обнял меня улыбкой своей и предложил вместе с ним заняться мастурбацией, а я и слова то такого не знал: я был невинен, как русский Маугли: меня воспитали динозавры, апрельский дождь, стихи Пушкина и травка в одиноком окне. Это было забавно, словно встреча двух лунатиков в лесу, на ооочень странной дуэли. Ах, вот бы все дуэли были такими, подумалось мне тогда.. вот бы влюблённые в ссоре и молчании, страдали вот таким нежным лунатизмом. Правда, мой смуглый ангел? Вот ты выходишь в кино, или на свидание со своим любимым, или выходишь выгулить щеночка, и.. «просыпаешься» в овраге живописном, на окраине Москвы, на поваленном дереве, вместе со мной. И мы оба.. оба.. улыбаемся, в общем. Мастурбация, в конце концов — мечтательно-грустная улыбка одиночества пола. В какой-то миг я не выдержал и засмеялся от весёлого безумия происходящего: мы так синхронно работали правыми ручками, что это и правда было похоже на мрачный и нелепый лунатизм, как если бы мы спустились в овраг лишь для того, что бы просто сидеть на поваленном дереве, и поднимать и опускать руку, синхронно; но тогда мне представился музыкант-лунатик, который вдруг взял в руки удивлённую кошку и заиграл на ней, как на скрипке: Шопена..

Мой смуглый друг сосредоточенно пыхтел, и смотрел только на свою «работу», как на трудную задачу по алгебре, в которой у него что-то не сходится, снова и снова, как он не перепроверял. А я смотрел вокруг, на густую красоту природы, на полёт ласточки в синеве, похожей на сошедшего с ума от неразделённой любви, ангела. Смотрел на милую травку возле себя. - Смотри, какая чудесная тут травка. И божья коровка на ней.. Ты знал, что во Франции её называют — божья курица, в Израиле — курица Моисея (или корова Моисея, не помню), в Германии — жучок Девы Марии.. - Сашшш-а.. — пыхтел мой смуглый дружок — ты не мог бы помолчать и дать мне сосредоточиться? Я посмотрел на него, как на милого ботаника, прилежного ученика, которому не до игра и не до милой природы: весь в делах, весь в «учёбе». Когда мой друг кончил, я слегка вскрикнул от неожиданности, и спросил: тебе не больно? Тот рассмеялся. А меня это ужаснуло, как ужаснуло уже в через много лет, сродным ужасом, как из моих вены, брызнула кровь, когда я покончил с собой (я до сих пор думаю, что я покончил с собой, а не попытался: ибо моя жизнь похожа на ад). Это продолжалось всё лето. Мы забирались с ним в тёмный овраг, рядом с заброшенной избушкой ведьмы, и — «летали». Наверно, есть некая божественная мудрость в том, что именно на долю девочек выпал «дар» миотонического оргазма (простым скрещением ног). Если бы этим даром обладали мальчики.. мир был бы другим. Мальчики бы умерли, мир бы сорвался во тьму и безумие одиночества.

Летали и дети в рассказе Сологуба. Но иначе. Почти библейские мальчики: Авель и Каин — Коля и Ваня. У Вани говорящая фамилия — Зеленов. Он — маленький босоногий и смуглый бесёнок. Коля — нежный и робкий мальчик, живущий с мамой на пригорке (важно: символ близости к небу). Папа — моряк, ушедший в рейс. Тут прелестен символ водной стихии, как стигмата, пронзившая судьбу мальчика, ибо у него будет свой водный путь, своё путешествие по реке… как у Офелии. Двери реки — жизни и смерти: Стикс. Сама жизнь — как мрачная река, сразу впадающая и в ту и в другую реку.

Мама мальчика, чудесная молодая женщина, она играет в любительском театре (для гурманов чтения: какую роль дали маме Коли, о которой она мечтала? Было бы чудовищно-прекрасно, если — Офелию). Что тоже, важно: без мужа, словно человеку без бога, её жизнь чуточку нелепа и скучна, и она  — играет роли в театре. Вокруг неё вьются молодые и очаровательные актёры.. Неудивительно, что она чуточку упустила сына. И сын стал играть свою роль в безумном спектакле, под названием — жизнь: давно известно: если ты одинок и пустота в твоей душе, если ты не следуешь за красотой и любовью, то сценарий жизни для тебя пишет — дьявол: насмешливая пустота, и ты движешься по реке жизни, покорно, как.. Офелия.

Наверно у каждого из нас, в детстве были такие инфернальные друзья, которые «пробовали всё». С самого начала, мы видим какие разные Коля и Ваня, как свет и тьма: они идут по лесу, Коля, как ангелочек, замечает чудесную белочку с пышным хвостом на дереве. Ваня замечает.. дохлую ворону. И прелестный юмор Сологуба: бесёнок Ваня говорит Коле: - Возьму её домой. - Зачем?? - Как зачем? подброшу в постель, Марфе. - А она не испугается? - Кто? Ворона? Дурачок! Она же мёртвая! - Да не ворона, Марфа! - А.. Марфа. Я думал ворона. Марфа страшная очень.. как смертный грех.

Тут важный момент, который можно не увидеть за вздрагивающими плечами смеха. Впервые в рассказе, мы видим как бы заземление названия рассказа, которое отсылает нас к Посланию к Коринфинам: грех — есть жало смерти. Т.е. в искажённой и.. по сути, изнасилованной судьбе и душе, Вани (жестокие и пустые родители. Гениальное определение Сологубом, отца Вани, думается, не только Вани, а многих людей: юрист по образованию и свинья по природе), красота и природа, гибельно уродуются. Евангелическая кротость Марфы (служанка в доме Вани. Мать, по его мнению, специально наняла «уродку», чтобы отец ей не изменил), обезбоживается. Свет становится тенью, тень — светом.

Всё переворачивается. Любопытно то, что Марфа в Евангелии — это сестра Лазаря, которого воскрешает Христос. У Сологуба, это инфернальный мир, где Христос не воскрешает, где бог — низведён до уровня перепуганных в ночи, теней от листвы. В этом мире не воскрешаются люди, но умирают.. дети, сама душа божья: то есть тотальный мир без бога и любви. Словно в мире людей, бог, красота и любовь — невозможны априори.

Сологуб изумительно играет на хтонических безднах детской души. Такой силы игру, можно увидеть разве что в Карамазовых, Достоевского, и в прекрасном маленьком сборнике рассказов Лидии Зиновьевой-Аннибал — Трагический зверинец. Но Сологуб переплюнул и Достоевского и Лидию. Он словно высветил тот запредельный ад детства, когда в детской душе пробуждается — дьявол, то, что отрицает и мир и человека и бога, и виной тому — жестокие и пустые родители Вани. То есть — нелюбовь: нелюбовь, как начало маленького апокалипсиса, темно просиявшего в душе ребёнка.

Сначала, Ваня искушает Колю, почти мило: сигареткой. Потом — вином. В том же лесу, у реки. Но внимательный читатель понимает, что мы видим фактически инфернальное преображение ребёнка, - в мрачную русалочку, русала, а ещё проще — в дьявола, который искушал Христа в пустыне. И гений Сологуба в рассказе в том и состоит, как это показано, как дети, без любви взрослых, уходят от них, в природу, в её тёмные и девственные дебри красоты, а потом и дальше, в дебри своей души, как мысль их тёмная и злая, словно бы оплетает их, по-русалочьи смеётся и увлекает их всё дальше и дальше, стирая границы между телами мальчиков, словно это не мальчики в лесу, а два крыла-лунатика, идут куда-то в тьму и погибель: два крыла, как души в сорочках..

Тайная прелесть рассказа в том, что и тема онанизма и вина и сигарет, словно бы стирает границы между душами мальчиков, и они становятся одним мучительно-трепетным существом, словно онанизм телесный, преобразился в онанизм души и судьбы, замкнув мальчиков на чём-то страшном в душе, словно они раскопали в душе, в оврагах души, нечто древнее, инфернальное и гибельное, что несёт смерть не только им, но и всему человечеству.

Сначала, Ваня как бы контролирует беса в себе, ад в себе: он бравирует своими тёмными знаниями, как колдун. Он даже высказывает перепуганному и очарованому Коле, детски-экзистенциальные мысли: не бойся, в лесу нет ни леших, ни русалок. В мире есть лишь люди.. вот они - страшные. Но прелесть в том, что в лике судьбы Вани, вдруг начинают проступать черты и Лешего и смех русалки, словно в человеке — есть всё, все ужасы и тайны мира. Но нет одного: бога. Быть может в этом и тайна человека и ужаса человеческого: в нём не может быть бога, и человек не может чисто и хорошо помыслить бога.

Эта бездна и её весёлый разгул в душе Вани, начинает пожирать и его и Колю, как бы засасывая в воронку тёмную. После жестокого наказания Вани, по сути, из-за Коли (дети «нажрались» как свиньи в лесу. Момент важный, если вспомнить, что в свиней Христос изгнал бесов, которые прыгнули со скалы в реку. Кстати, Перси Шелли, как-то с улыбкой заметил, что этих свиней, ниже по течению, вполне могли выловить добрые и голодные крестьяне. И.. всё по новой. Круговорот бесов в природе, их неистребимость), Ваня.. теряет контроль над бездной в себе и решается отомстить Коле: убить его.. утопить.

Невероятно пронзительно выглядят последние страницы рассказа, не менее пронзительные, чем страницы Бесов Достоевского, когда к Шатушке приехала его жена, беременная. Он, милый, бегает по улице, ищет ей места, для родов, врача.. жена думает, что у них всё налаживается, вся жизнь впереди.. но читатель знает, что Шатов — уже обречён). Так и у Сологуба, Ваня сам пришёл ночью к дому Коли. Босиком. Безумно трогает забота.. Вани, о Коли, когда тот тоже хочет ночью, через окошко, идти босиком по холодной ночной земле: это уже два обречённых лунатика. Это два крыла. Душа и Тело. Да, это невероятно очаровывает, эстетическим ужасом, как сияние грозы в открытом поле ночном, когда Ваня, став смертью, смертью-другом, вдруг начинает из тьмы смерти, подавать как бы азбуку Морзе, — человечность, почти барабашка человечности заводится в пустом «храме» его тела. Это невероятно свежо и сильно: смерть, показана не только как нечто демоническое и безбожно-ужасное, но смерть — как перепуганный одинокий ребёнок, которому тоже страшно: себя и мира и людей и бога: всего страшно! Намеренно подсветил эту мысль фонариком, потому что большинство читателей пройдут мимо неё.

И до слёз трогает в конце, как новый, русский апокриф Евангелия о двух мальчиках, когда Ваня, рвёт себе душу, и скрывает это, расковыривая (предельный онанизм души), до крови, говоря перепуганному Коле, что бога — нет, красоты нет и мира нет, и даже.. мамы, нет. Что смерть, как Нарния детей. Франциск Ассизский, один из самых дивных святых, сказал как-то: Сестра моя — смерть.. Пастернак потом дивно перевернёт это, назвав свой сборник стихов — Сестра моя - жизнь. Цветаева влюбится в этот сборник и.. в Пастернака.

Невозможно без слёз читать эту русскую евангелиаду детей. Это у милого Куприна и Чехова, Марка Твена, дети прелестно бунтовали и убегали из дома. У Сологуба, всё по взрослому, по русски: дети убегают — в смерть, спасаясь от ужаса мира, от ужаса взрослых и.. бога, который так страшно молчит. Почти так же страшно, как влюблённые в ссоре и звёзды умершие. Коля, робким голоском, стоя в ночной реке, (мрачнейшая аллюзия Сологуба на крещение..), спрашивает Ваню: а точно ли нет бога?

- Если есть, пусть он этот камень, что у тебя в руке, обратит в хлеб. Как мы помним, это почти дословное искушение дьяволом — Христа. Но, быть может, самое сильное место в рассказе, самое экзистенциальное, мимо которого могут многие пройти, а о нём можно написать 10 томом, всего об одной строчке. Камень не превратился в хлеб. Это чудо для толпы, скажем прямо. Как и зримое доказательство бога, которого можно «пощупать» — это всё для толпы, и морали, падких на фокусы и кровавую истину Фомы: пальцы в крови.. после того, как он сунул их в раны Христа. Это удел толпы, и морали, жить счастливо и сыто, думая, что живут по божески, нравственно.. но персты у них — в крови. Кому нужна такая жизнь? Это та самая «игра» мамы Коли, в любительском театре.

И вот тут Сологуб совершает маленькое нравственное чудо: когда Коля поднимает свою головку от камня, у себя в руках, он видит на синем и тёмном небе, дрожь веточки, красивый силуэт листика… И всё. Это…. пронзает до слёз!! Так же пронзает, как последние слова Джульетты или слова последние, Татьяны Лариной: но я другому отдана: это нравственный выстрел Тани, в висок своей судьбы. В этом безумном мире, бог — связан по рукам и ногам, он не способен на чудо, на спасение детей. Но он может проявить себя.. в красоте. Вот и вся тайна бога и его мощь. Листик, как бы распятый на ночном небе.. и рядом, зелёная (фамилия Вани — Зеленов) луна. Как два преступника распятых на Голгофе. Но слишком поздно. Если бы мальчики жили красотой, с самого начала.. то и бог стал бы понятен и зрим. Бог — есть красота. Это иное измерение слов Достоевского о том, что красота спасёт мир. А кто спасёт.. красоту?

Не хочется на грустном завершать рецензию. Это кадр из замечательного фильма — Джесс + Мосс (2011). Это для гурманов кино, фильм о юном непоседе 14 лет и его смуглом ангеле, подружке, 18-и лет, которые остались одни на заброшенной ферме, на всё лето, как Робинзон и Пятница. У меня, как у ребёнка, карманы души полны такими редкими фильмами, о которых мало кто знает. Для тех, кто хочет скрасить вечер редким и чудесным фильмом о юных душах, затерянных в этом прекрасном и жутком мире, словно на далёкой планете.