Улыбка Джоконды (рецензия andante)
Рассказ-хамелеон. Рассказ о таинственном маленьком мальчике, размером — с руку. Мальчик являлся ночью, человеку, умирающему от одиночества. Рассказ гениален своим названием. Оно — призма, преломляющее свет. Рассказ вполне мог бы называться — Нежить. И это был бы жуткий рассказ, об инфернальном мальчике, словно ворон Эдгара По, «прилетающего» к постели несчастного человека, сводя его с ума.
Так порой в любви бывает: ты можешь совершать тысячи прекрасных поступков, фактически, подвигов нравственности, но они предстанут демонической улыбкой, для любимой, если над всеми ними будет царствовать, как ворон на ветке — некий таинственный заголовок. Он у каждого свой. В этом и беда мира, и его спасение: всего одно Заглавное слово, может перевесить тысячу слов, тысячу дел, сотни лет… Найти бы это Заглавное, заветное слово… правда, мой смуглый ангел? И взглянуть на страдание отношений и сомнения, нежно просиявших, как осенний лес на заре: ничего нет прекрасней такого леса..
Сологуб нашёл То самое заветное Заглавное слово, и вся нежить рассказа — блаженно просияла. А всё же… чуточку жутко. Да не чуточку, а жутко. Как жутко было бы находиться в одной могиле с Христом, когда он воскресал: и жутко, и прекрасно. Невыносимо жутко и невыносимо прекрасно. А ведь в той пещере, свидетелем этому чуду, был паучок, или травка, робко проросшая в трещинке скалы. Я не понимаю, почему ни один художник не посмотрел на это под таким углом: Христос родился в вертепе, среди зверей. А что есть воскресение из мёртвых, как не Рождение в вечность? Наверно в этом ещё и глубинное отличие православия от католицизма: в России, главным праздником считается — Пасха, когда воскрес Христос.
Главное — вот эта блаженная и почти невесомая мука и счастье, рождения для Вечности, а не для чего-то земного, пусть и нужного: Рождество. Если бы я был художником, я бы изобразил в той пещерке, где был захоронен Христос — паучка, который был как бы распят в воздухе, и от света воскресения Христа, паутинка над ним, стала бы яркой и радужной, как нимб, или - аура- солнце, и бабочка в коконе паутины, давно умершая и навека озябшая, вдруг просияла бы и ожила и прорвала тесный кокон солнечной паутины, своими голубоглазыми крыльями, и травка, в расщелине пещеры, тоже бы просияла и даже — зацвела бы, и жёлтый цветок над ней, был бы как нимб: святая травка.. И сам паук бы превратился в удивительную карюю бабочку, о восьми крыльях, словно это был заколдованный древний ангел.. Кто в первый раз читает мои рецензии, наверное думает, что это я взял из сюжета Сологуба. Нет. Из своего обнажённого, истерзанного сердца..
Сологуб написал этот рассказ, в годовщину Кровавого воскресенья 1905 года, когда погибло много людей, а в частности — детей. Как два тёмных исполинских крыла, расправились две темы в нём: жуткий мистицизм, и — не менее жуткая политика. Я давно уже воспринимаю политику, как нечто хтоническое. Сологуб попытался придать теме Кровавого воскресенья, мистические мотивы, но получилось ещё лучше, ибо в каждой эпохе есть своё Кровавое воскресенье, и значит есть вечная борьба добра и зла, и «мальчики кровавые в глазах», и не столько у сильных мира сего, но у самой жизни.
Представьте себе: вы лежите в сумерках, в своей одинокой комнате. Сходите с ума от одиночества, и предметы в сумерках, словно бы сходят с ума. Разумеется, этого у Сологуба нет, это уже мой личный ад: вон та кружка на столе, в сумерках, сошла с ума и стала похожа на раненого слонёнка с одним ухом. Барсик на полу, тоже словно бы сходит с ума, играя с хвостом, прижимая его к груди с жуткой улыбкой, точнее — хвост, становится жуткой и чеширской улыбкой кота: я точно так же прижимаю в ночи, письмо смуглого ангела, словно это мой хвост, живой и нежно-непокорный: он даже может меня ударить по носу, а может и погладить по щеке… А жёлтый цветок на подоконнике, напрочь сошёл с ума, и возомнил себя прекрасным жирафом-вуайеристом, который подглядывает в окошко на 4-м этаже, в доме напротив: он словно бы поёт серенаду этому окошку, в доме напротив, каждую ночь: там живёт одинокая старушка, я узнавал..
Так вот. Вы лежите в постели и сходите с ума от одиночества и тоски. И вдруг.. Слышите, словно бы чьи-то робкие шаги по полу. Крошечные шаги. Сквозь марево ресниц, вы видите, что это кто-то маленький. И как только вы открываете глаза — видение исчезает. Лишь слышно шаги, словно кто-то порвал чётки и они улыбчиво рассыпались по полу. Вы бы что подумали, если бы каждую ночь видели и слышали такое? Есть та степень одиночества и отчаяния, когда уже блаженно не важно, атеист вы, или верующий. Вам просто до жути любопытно: а что будет дальше? Словно с грустной улыбкой, вы хотите посмотреть: а насколько, всё же, безумен этот мир, чьё безумие вдруг стало бесстыдно-видно?
Вы с одинаковым любопытством и с грустной улыбкой на устах, словно с милым другом-аутистом, робко бы наблюдали с постели, как по полу бегает — маленький Христос, или гномик, или раненый слонёнок, или снежный человечек, играющий со смуглым ангелом в снежки, бросая в него яркий снежок — нимб. Но это бегает простой призрак мальчика. Милая… нежить, которая даже толком изъясняться не может, и это, кстати, очень похоже на нас, когда мы мучаемся признанием в любви, словно человеческие слова, для любви — совсем не приспособлены, впрочем, ещё меньше они приспособлены и для примирения в ссорах: ах, если бы мы могли в ссорах с любимыми, мириться не словами, а часть нас, нежно превращалась бы в цветы, или в мотыльков..
Представляете? Вы ссоритесь со смуглым ангелом, у вас уже кончились все слова: ни он вас не слышит, ни вы его. И вдруг… вы выдыхаете и грустно улыбаетесь, и… грудь ваша становится прозрачной, как ваза, и из неё вылетают два голубоглазых мотылька, и один мотылёк садится на удивлённый носик смуглого ангела, а второй — на её коленочку, как бы целуя её.. И этот мотылёк — гордость или эго, и они как бы покинули вас, и покорно прильнули к милым ножкам смуглого ангела. Это же нежный отблеск Воскресения. Нет, этот мир точно придуман не богом, а каким-то мрачным и злым аутистом: в нём всё не так: даже ребёнок мог бы придумать лучше. Все его истины и мораль — мрачные уроды, а большинство людей, почему-то, с наслаждением покоряются им.
Подумалось странное: как порой кардинально менялся бы смысл произведения, если бы просто в заголовке было имя другого автора. Это как с поступками человека: посмотришь на поступок, например, соседа Василия, и ужаснёшься: идиот, кретин, пошляк! Зачем стулом то, об голову его бьёшь! А если бы вместо Василия, был бы, например — Есенин? Мы бы уже снисходительно размышляли, умерили свой гнев: ну, это Серёженька. Поэт. Он страдает, у него такая сложная жизнь.. и любовь.
А если… Достоевский кого-то ударил бы стулом по голове? Мы бы перекрестились и с грустной улыбкой сказали: ну, если уж Достоевский… значит — так надо было. Довели такого человека, ироды! У него теперь вечером припадок будет, от переживаний и сострадания к поверженному! А если бы не Василий ударил стулом по голове — Аркадия, а, например, Толстой - Достоевского? Тут уже дилемма, не меньше чем у Гамлета, в черновиках Шекспира: что тут, мать вашу, происходит!!?
К чему я это? Вы представьте на миг, что этот светлый, но жутковатый рассказ, о призраке-лунатике мёртвого мальчика, который, полуголый приходит по ночам, к нашему герою, сходящего с ума, или от мук совести, в одинокой постели, написал бы не Сологуб, а… Майкл Джексон? Как бы посмотрели на этот рассказ? Как заклеймили бы его?! Мало кто знает, что при жизни, Сологуба обвиняли… пусть и на уровне слухов, в нечто подобном: странное пристрастие к мальчикам.
Да он и сам подливал масло в огонь, описывая эту тему, снова и снова, в своих романах. Более того, у Сологуба было одно интересное хобби: как и Льюис Кэрролл, он любил фотографировать у себя дома… обнажённых мальчиков. Льюис, правда, девочек, но зато не обнажённых. Даже сохранились такие фотографии (И Сологуба и Кэрролла).
Понятно, это всё на уровне слухов. Но чудовище морали — норовит обернуться на нечто подобное, у других людей: мораль не волнуют исключения. В этом смысле, мораль — идеальное чудовище либерализма: она равняет всё и вся, убивая нюансы и оттенки, — Человека. Да, мораль похожа на «гуманитарные бомбардировки» некоторых демократических государств, бьющих во площадям: ковровые бомбардировки, сметающие всё и вся. Почему человек не может фотографировать мальчиков? Или цветы? Или кошек? Старушек… обнажённых, прости господи?
Почему Рембрандту можно рисовать обнажённых старушек, а фотографировать их нельзя? Такие же слухи ходили и о Достоевском, да и сейчас ходят, среди не очень умных людей: мол, Достоевский изнасиловал ребёнка и потому так часто писал об этом. Даже Толстой поверил в эту мерзость. Я как-то в универе, даже вызвал на дуэль одного человечка, из-за Достоевского. Кстати, дна днях я посмотрел один фильм на эту тему, который меня очень тронул. Достоевскому бы понравилось. Это предпоследний фильм с милой Роми Шнайдер — Под предварительным следствием (1981).
Рассказ прелестен уже не просто чарными силуэтами красоты и тайны, как в некоторых милых рассказах Сологуба, но и крылатыми силуэтами мысли. Наш герой, с символичной фамилией — Пусторослев, встречает поэта-декадента Преклонского, которого он терпеть не может, но которому в этот раз, он рад, ибо может поведать ему о своих таинственных ночных встречах с призраком мальчика: человеку порой жизненно важно кому-то поведать свою боль или одиночество, иначе он может умереть. Я это знаю по себе: умирал пару раз. Тут по неволе задумаешься: может я.. кошка? Может потому и мой смуглый ангел не со мной? Между кошкой и человеком, она выбрала — человека: своего любимого. Хотя мне иногда кажется, особенно по утрам, что я не кошка, а — енот. Смуглый ангел, ты любишь енотов?
Мы порой даже можем исповедаться, травке в поле, словно ангелу, или паучку на балконе (мой недавний случай), или любимой кошке, сжимая её в объятиях, вырывающуюся от вас, словно душа — из тела (все же накрывают порой свою кошку, одеялом в постели, и она как герой Кафки, ищет выход из этой «постельной жизни». Словно под одеялом мечется ваше крыло… хвостатое крыло. По крайней мере, у меня крыло — хвостатое..).
Происходит прелюбопытный разговор между П и П, в котором мистик Сологуб, расправляет свои исполинские крылья. Поэт — странный, он говорит, что есть два вида писателей: дилетанты и шарлатаны. Из-за этой мысли и невзлюбил его наш герой, Пусторослев. Но это было раньше. Как по мне… это сокровенная мысль Сологуба, которая относится не к писателям даже, а к жизни в целом. Есть два типа людей: дилетанты и шарлатаны.
Причём сразу не понятно, где — подвох, ибо и среди шарлатанов, есть свои волшебники, дивно сворачивающие с бетонированных дорожек истин и морали, в — блаженную вечернюю травку, так и среди дилетантов, которые наедине с жизнью, похожи на робко краснеющих гимназистов, на первом свидании, заикающиеся от переживания. Над такими многие смеются, особенно — пошляки, кто может петь перед жизнью, или женщиной - соловьём, гармонично и красиво, а через миг — отречься от своих слов, своей любви: от женщины. Вывод: кому нужна такая гармония и такой «профессионализм»? К чёрту его. Мне милее исконное христианство любви и ребёнка, который от полноты чувств и красоты, порой нежно хромает в словах и чувствах. В творчестве даже.
Поэт Преклонский, не удивлён, что ночной гость Пусторослева, поверяет ему не сияющие тайны загробного мира, а говорит какую-то чепуху: про трупики, молочко… Мне очень близка мысль Преклонского, а по сути — Сологуба: Земное, не ниже и не хуже, небесного. Потому ребёнок и говорил о чепухе: плоть, так же свята, как и дух.
И снова Пусторослев возвращается в свой ад одиночества. И снова по ночам — шаги. Шёпот шагов, замирающий у его постели. Мне понравилась мысль поэта, что в древние времена, в природе были некие эрергетические потоки, которые творили новые формы жизни, а теперь эти потоки как бы перенаправились на осознание природой — самой себя, через нас. У Андрея Платонова, к слову, такие же мысли. Другими словами, этот таинственный призрак мальчика — некая эманация одиночества и боли, гг. Но в равной мере, можно было бы увидеть и призрак… письма от любимого человека, или призрак разлуки с ним, или призрак боли цветка, призрак раненой красоты стиха..
Я бы хотел по ночам, на полу, у своей постели, видеть нежный призрак — с ладошку — улыбки моего смуглого ангела. Лежал бы в темноте и с грустью гладил бы милую улыбку смуглого ангела, кувыркающуюся, как котёнок-дурашка, на полу: нежная, пушистая… Боже! Кто это!!? Кого я глажу?? Кто пришёл ко мне в ночи?? На миг, нежная улыбка догадки мелькнула в голове… и я покраснел. От стыда. Нет, этого не может быть. Это слишком мистично и блаженно. Такого даже в сказках нет (Саша!! откуда Такое — в сказках!!). Тогда кто это? Барсик, это ты, шалопай!!
Прелестный символизм: таинственный призрак мальчика, убегал в стену, как Христос проходил сквозь стену (после воскресения). Проходил под картиной: Мона Лиза. Чеширская улыбка воскресения и исчезновения. Что наша любовь, красота, тайна жизни? Вот такая улыбка..
Однажды, наш герой, решил вместе с призраком мальчика войти в эту таинственную дверь, в обоях, слово бы заросшую травкой. Удивительный момент. Почти лимбические блуждание души — с мальчиком, где будут странные видения ада: рыжий и таинственный дворник, мрачный дом, лестница в ад, где наш герой увидит квартиру и свечи, и умершую женщину под иконами, и худенького, бледного мальчика, возле неё, удивительно похожего на того самого призрака. Интересно, правда? У Сологуба, умирает не Христос, но — мать его, и Христос остаётся как бы сиротой, которого «усыновляет» наш одинокий герой.
Тут уже метафизика а-ля Достоевский: усыновить Христа. Мировое сиротство души, истины, любви. Далее — русские, ночные диалоги мальчика-христа, с нашим героем, и тема распятия — бунт Христа, мальчика, не против правительства (тема рассказа много шире), но против самых основ этого глупого мира, против глупого мира людей: лучше умереть за красоту и любовь, чем жить в этом лживом мире людей, злых людей. Разве это не романтично? Призрак мальчика.. или призрак Христа.. — а вполне мог быть и призрак возлюбленной — стоит у постели нашего героя и говорит: давай умрём.. вместе.
Обычно в японских романах, влюблённые, затравленные миром — кончают с собой. Романтика.. А в русском мире — мальчик Христос, или призрак, не важно, хочет умереть вместе с тем, кого он любит, словно бы понимая, что в этом глупом мире людей и морали — испохабится и изуродуется, всякая светлая мысль, самая чистая истина.
Прислушайтесь: может быть по ночам… мы слышим иногда, возле постели, шаги такого рождественского мальчика? Это любовь наша… распятая любовь. Ибо любовь — вечно распята. Она приходит к нам, её нежный призрак, и зовёт куда-то… где нет чудовищ сомнений, морали, обид и страхов. А на стене, в сумерках, словно бы распята улыбка Джоконды. Она почти левитирует. Без креста, без гвоздей… она парит в цветах обоев.. улыбка. Всё понимающая и всё прощающая улыбка... жизни. Страшная улыбка жизни, за которой, быть может- ничего нет: ни бога, ни жизни, ни любви.
52 понравилось
