Рецензия на книгу

• 

  laonov

  21 мая 2026

  Русские мальчики (рецензия Adagio)

  Мне иногда кажется, что на свете есть очень странные писатели, не от мира сего.. и того.
  Они напишут что-то страшное, не как у Кинга, декоративно-страшное и прелестное, а на самом деле, страшное, беспощадное и.. прекрасное, и в их произведении словно бы просияет свет Апокалипсиса: в произведении нет уже бога и человека, ничего уже нет, словно и не было никогда. Лишь одинокая травка растёт на земле и бредит под ветром ночным, безрассветным.

  Тёмная инерция этого произведения так сильна, что она как чёрная дыра затягивает писателя, он просто не может жить дальше, ибо из него вышло что-то — что больше него. И писатель кончает с собой.
  Но это странный писатель, как Сологуб, или Платонов. И потому он на рассвете воскресает где-то на холодном полу, у постели, рядом с револьвером: кошка робко лижет ему лицо..
  И так каждый раз. Написал прекрасное и страшное что-то — и умер. И снова воскрес.
  Всё как в любви..

  Сологуб написал страшный и прекрасный рассказ о двух детях-суицидниках и об искушениях дьявола, о тайном разврате, и… как ребёнок доверчивый, отдал свой рассказ в журнал — Божий мир.
  Разумеется, там пришли в ужас от такого безбожного рассказа.
  На выручку пришла главная ведьмочка Серебряного века — Зинаида Гиппиус. Она пыталась помочь с изданием рассказа.
  Но..  была одна загвоздка: рассказ нигде не хотели печатать, потому что там были моменты разврата. Не большого, но для того времени хватило. Этого слова и поныне многие взрослые боятся и стыдятся, как имени Воландеморта — онанизм, словно он придёт ночью и заберёт их.. от любимого человека, милых книг и друзей.

  Гиппиус написала Сологубу письмо, и прислала рукопись рассказа, где лично вычеркнула проблемные места, и умоляла Сологуба принять это, иначе рассказ — погибнет, суициднится.
  Рассказ в итоге вышел с маленькими, но важными цензурными стигматами.
  А мне вспомнилось моё детство… словно Сологуб писал обо мне. Мне даже показалось на миг, что он назовёт имена, те самые, и моё имя.. ибо всё другое он и так уже назвал, вплоть до топографических красот ада, чудесного и мрачного оврага, таинственной реки..
  Не меняются русские мальчики и в конце 19-го века, и в конце 20-го.
  Написать без цензуры то, что было вычеркнуто Сологубом? Потому что я.. персонаж Сологуба.

  Мне было 12 лет. Друзей у меня толком не было, кроме динозавров (в книгах), моего любимого котёнка, с чернильным пятнышком окраса на носике, с которым особенно не поболтаешь и не поиграешь в футбол: вечно куда-то улетал с мячиком, и.. ещё была одна девочка, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки. Но она со мной не дружила и не разговаривала, но я любил смотреть на её милое окно по вечерам, словно на далёкую и светлую планету, населённую таинственной жизнью — травкой, которая росла на подоконнике. Мне даже казалось одно время, что я нежно сошёл с ума и влюблён в травку, которая живёт в окне, а никакой девочки и нет. Травка — как заколдованная принцесса. Я просто посвящал травке стихи и ждал её по вечерам, на одинокой, как лодка Харона — лавочке.
  Это невероятно, но это была судьба, ибо в будущем, я встретил самую прекрасную женщину на земле, у которой было нежное и почти колумбийское имя — Травка.

  Так уж вышло, что со мной подружился один мальчик из неблагополучной семьи. Было в нём что-то сологубовское, инфернальное: лёгкая горбатость в голосе (сипотца), жутковатая улыбка, в которой было нечто среднее, между хвостом и крылом: какой-то жутковатый, вертлявый алый отросток.
  В общем, смуглый бесёнок.
  У Сологуба в рассказе, почти такой же мальчик, только у сологубовского было три брови (кустик над одной бровью, добавочный), и такая же страсть к гримасам, мрачному шутовству.
  Другой мальчик в рассказе — вылитый я: мечтательный, нежный, вечно витающий в облаках, и даже чуть дальше, если погода хорошая, лётная (если девочка-травка, как принцесса, показалась в окне).

  Как и сологубовский мальчик Ваня, мой смуглый друг детства, в 12 лет, уже курил как магаданский паровоз, и даже.. выпивал. На что совращал и меня: но я держался, как стойкий оловянный солдатик (у меня в детстве все солдатики и игрушки были словно после вьетнамской войны. Даже любимый медвежонок: тот наверно прошёл и Вьетнам и гражданскую: верный соратник Колчака и Деникина).
  Мой смуглый бесёнок, однажды заманил меня в живописнейшие «е@енЯ» (чудесное и сказочное русское слово, почти тридевятое царство, только чуть дальше и прелестно-мрачнее).
  Это было далеко за дворами, за зарослями лебеды, ростом со снежного человека, в овраге, где ютилась заброшенная избушка, где раньше жила ведьма: там протекала маленькая и перепуганная, совсем тощая речка.

  На этой чудесной полянке, на поваленном дереве, мой смуглый бесёнок впервые показал мне, как он — «летает».
  Удивительно, но именно этими же словами, мальчик из рассказа Сологуба, рассказывал кроткому Коле, как он справляется с ужасами своей жизни, как забывает в своих полётах, боль и тоску: правда, быстро устаёшь от таких полётов — говорил сологубовский мальчик, подмигивая Коле.
  И сразу же добавлял: впрочем, ты ещё маленький и не поймёшь этого. Ты разве никогда не мечтал сам с собой, нет?
  

  • Нет.. (робкое эхо, русской вариации мифа о Нарциссе и Эхо).
  • Знаешь, когда бываешь один, можно сделать так, что будет ужасно приятно..
  • Приятно… (как эхо-лунатик, послышался мечтательный голос мальчика Коли, робкое и раненое эхо, чуточку уже очарованное)

  
  (пишу своими словами, а не сологубовскими, потому что это мой рассказ и я — персонаж Сологуба).

  Мой смуглый бесёнок и я, сидели на поваленном дереве, совсем как шишкинские медвежата.. — Утро в сосновом лесу, но — нарисованные Мисимой или Жаном Кокто.
  Мне и так было чудесно сидеть у домик ведьмы, в месте, словно бы заросшем дикой красотой, где росла роскошная груша, в которой было что-то неуловимо женственное, словно это и правда была заколдованная прекрасная женщина.
  Но мой друг вдруг сказал, улыбнувшись: посмотри что я буду делать..
  И.. стал мастурбировать. Я был очень наивный мальчик, искренне веривший, что девочки — обладают телепатией, и что слово — порнуха, значит всего лишь: деревенскую баню, где в пару, парятся мужики и женщины и они не видят друг друга, касаются друг друга, как в мультике - Ёжик в тумане и иногда вскрикивают от стыда и томления одиночества.

  В дневниках Сологуба, есть интересная характеристика себя, в 15 лет: одинокий, порочный, боюсь людей.. всего боюсь. Нежный и доверчивый, люблю природу. Порочный.
  А уже в зрелости, в одной из его статей об одиночестве, было такое размышление об онанизме: дети, занимающиеся онанизмом, убегая в него от одиночества и боли, постепенно научаются бесстрашно смотреть на свою душу, на тёмные и светлые её стороны, порой нежно путая их, и в той же мере они научаются смотреть и на истину и жизнь, не боясь её страшных и тёмных бездн, как бы опаляя лик своего сердца преступным и нечеловеческим знанием (пишу по памяти, так что мог многое переврать. Мне можно: я — персонаж Сологуба).

  Так вот, мой смуглый бесёнок (друг), словно крылом, обнял меня улыбкой своей и предложил вместе с ним заняться мастурбацией, а я и слова то такого не знал: я был невинен, как русский Маугли: меня воспитали динозавры, апрельский дождь, стихи Пушкина и травка в одиноком окне.
  Это было забавно, словно встреча двух лунатиков в лесу, на ооочень странной дуэли. Ах, вот бы все дуэли были такими, подумалось мне тогда.. вот бы влюблённые в ссоре и молчании, страдали вот таким нежным лунатизмом. Правда, мой смуглый ангел? Вот ты выходишь в кино, или на свидание со своим любимым, или выходишь выгулить щеночка, и.. «просыпаешься» в овраге живописном, на окраине Москвы, на поваленном дереве, вместе со мной. И мы оба.. оба.. улыбаемся, в общем. Мастурбация, в конце концов — мечтательно-грустная улыбка одиночества пола.
  В какой-то миг я не выдержал и засмеялся от весёлого безумия происходящего: мы так синхронно работали правыми ручками, что это и правда было похоже на мрачный и нелепый лунатизм, как если бы мы спустились в овраг лишь для того, что бы просто сидеть на поваленном дереве, и поднимать и опускать руку, синхронно; но тогда мне представился музыкант-лунатик, который вдруг взял в руки удивлённую кошку и заиграл на ней, как на скрипке: Шопена..

  Мой смуглый друг сосредоточенно пыхтел, и смотрел только на свою «работу», как на трудную задачу по алгебре, в которой у него что-то не сходится, снова и снова, как он не перепроверял.
  А я смотрел вокруг, на густую красоту природы, на полёт ласточки в синеве, похожей на сошедшего с ума от неразделённой любви, ангела. Смотрел на милую травку возле себя.
  

  • Смотри, какая чудесная тут травка. И божья коровка на ней..

  
  Ты знал, что во Франции её называют — божья курица, в Израиле — курица Моисея (или корова Моисея, не помню), в Германии — жучок Девы Марии..
  

  • Сашшш-а.. — пыхтел мой смуглый дружок — ты не мог бы помолчать и дать мне сосредоточиться?

  
  Я посмотрел на него, как на милого ботаника, прилежного ученика, которому не до игра и не до милой природы: весь в делах, весь в «учёбе».
  Когда мой друг кончил, я слегка вскрикнул от неожиданности, и спросил: тебе не больно?
  Тот рассмеялся.
  А меня это ужаснуло, как ужаснуло уже в через много лет, сродным ужасом, как из моих вены, брызнула кровь, когда я покончил с собой (я до сих пор думаю, что я покончил с собой, а не попытался: ибо моя жизнь похожа на ад).
  Это продолжалось всё лето. Мы забирались с ним в тёмный овраг, рядом с заброшенной избушкой ведьмы, и — «летали».
  Наверно, есть некая божественная мудрость в том, что именно на долю девочек выпал «дар» миотонического оргазма (простым скрещением ног).
  Если бы этим даром обладали мальчики.. мир был бы другим. Мальчики бы умерли, мир бы сорвался во тьму и безумие одиночества.

  Летали и дети в рассказе Сологуба. Но иначе.
  Почти библейские мальчики: Авель и Каин — Коля и Ваня.
  У Вани говорящая фамилия — Зеленов. Он — маленький босоногий и смуглый бесёнок.
  Коля — нежный и робкий мальчик, живущий с мамой на пригорке (важно: символ близости к небу). Папа — моряк, ушедший в рейс.
  Тут прелестен символ водной стихии, как стигмата, пронзившая судьбу мальчика, ибо у него будет свой водный путь, своё путешествие по реке… как у Офелии.
  Двери реки — жизни и смерти: Стикс. Сама жизнь — как мрачная река, сразу впадающая и в ту и в другую реку.

  Мама мальчика, чудесная молодая женщина, она играет в любительском театре (для гурманов чтения: какую роль дали маме Коли, о которой она мечтала? Было бы чудовищно-прекрасно, если — Офелию).
  Что тоже, важно: без мужа, словно человеку без бога, её жизнь чуточку нелепа и скучна, и она  — играет роли в театре.
  Вокруг неё вьются молодые и очаровательные актёры..
  Неудивительно, что она чуточку упустила сына. И сын стал играть свою роль в безумном спектакле, под названием — жизнь: давно известно: если ты одинок и пустота в твоей душе, если ты не следуешь за красотой и любовью, то сценарий жизни для тебя пишет — дьявол: насмешливая пустота, и ты движешься по реке жизни, покорно, как.. Офелия.

  Наверно у каждого из нас, в детстве были такие инфернальные друзья, которые «пробовали всё».
  С самого начала, мы видим какие разные Коля и Ваня, как свет и тьма: они идут по лесу, Коля, как ангелочек, замечает чудесную белочку с пышным хвостом на дереве.
  Ваня замечает.. дохлую ворону.
  И прелестный юмор Сологуба: бесёнок Ваня говорит Коле:
  

  • Возьму её домой.
  • Зачем??
  • Как зачем? подброшу в постель, Марфе.
  • А она не испугается?
  • Кто? Ворона? Дурачок! Она же мёртвая!
  • Да не ворона, Марфа!
  • А.. Марфа. Я думал ворона. Марфа страшная очень.. как смертный грех.

    Тут важный момент, который можно не увидеть за вздрагивающими плечами смеха. Впервые в рассказе, мы видим как бы заземление названия рассказа, которое отсылает нас к Посланию к Коринфинам: грех — есть жало смерти.

  
  Т.е. в искажённой и.. по сути, изнасилованной судьбе и душе, Вани (жестокие и пустые родители. Гениальное определение Сологубом, отца Вани, думается, не только Вани, а многих людей: юрист по образованию и свинья по природе), красота и природа, гибельно уродуются. Евангелическая кротость Марфы (служанка в доме Вани. Мать, по его мнению, специально наняла «уродку», чтобы отец ей не изменил), обезбоживается. Свет становится тенью, тень — светом.

  Всё переворачивается.
  Любопытно то, что Марфа в Евангелии — это сестра Лазаря, которого воскрешает Христос.
  У Сологуба, это инфернальный мир, где Христос не воскрешает, где бог — низведён до уровня перепуганных в ночи, теней от листвы. В этом мире не воскрешаются люди, но умирают.. дети, сама душа божья: то есть тотальный мир без бога и любви. Словно в мире людей, бог, красота и любовь — невозможны априори.

  Сологуб изумительно играет на хтонических безднах детской души. Такой силы игру, можно увидеть разве что в Карамазовых, Достоевского, и в прекрасном маленьком сборнике рассказов Лидии Зиновьевой-Аннибал — Трагический зверинец.
  Но Сологуб переплюнул и Достоевского и Лидию. Он словно высветил тот запредельный ад детства, когда в детской душе пробуждается — дьявол, то, что отрицает и мир и человека и бога, и виной тому — жестокие и пустые родители Вани. То есть — нелюбовь: нелюбовь, как начало маленького апокалипсиса, темно просиявшего в душе ребёнка.

  Сначала, Ваня искушает Колю, почти мило: сигареткой. Потом — вином. В том же лесу, у реки.
  Но внимательный читатель понимает, что мы видим фактически инфернальное преображение ребёнка, - в мрачную русалочку, русала, а ещё проще — в дьявола, который искушал Христа в пустыне.
  И гений Сологуба в рассказе в том и состоит, как это показано, как дети, без любви взрослых, уходят от них, в природу, в её тёмные и девственные дебри красоты, а потом и дальше, в дебри своей души, как мысль их тёмная и злая, словно бы оплетает их, по-русалочьи смеётся и увлекает их всё дальше и дальше, стирая границы между телами мальчиков, словно это не мальчики в лесу, а два крыла-лунатика, идут куда-то в тьму и погибель: два крыла, как души в сорочках..

  Тайная прелесть рассказа в том, что и тема онанизма и вина и сигарет, словно бы стирает границы между душами мальчиков, и они становятся одним мучительно-трепетным существом, словно онанизм телесный, преобразился в онанизм души и судьбы, замкнув мальчиков на чём-то страшном в душе, словно они раскопали в душе, в оврагах души, нечто древнее, инфернальное и гибельное, что несёт смерть не только им, но и всему человечеству.

  Сначала, Ваня как бы контролирует беса в себе, ад в себе: он бравирует своими тёмными знаниями, как колдун.
  Он даже высказывает перепуганному и очарованому Коле, детски-экзистенциальные мысли: не бойся, в лесу нет ни леших, ни русалок. В мире есть лишь люди.. вот они - страшные.
  Но прелесть в том, что в лике судьбы Вани, вдруг начинают проступать черты и Лешего и смех русалки, словно в человеке — есть всё, все ужасы и тайны мира. Но нет одного: бога.
  Быть может в этом и тайна человека и ужаса человеческого: в нём не может быть бога, и человек не может чисто и хорошо помыслить бога.

  Эта бездна и её весёлый разгул в душе Вани, начинает пожирать и его и Колю, как бы засасывая в воронку тёмную.
  После жестокого наказания Вани, по сути, из-за Коли (дети «нажрались» как свиньи в лесу. Момент важный, если вспомнить, что в свиней Христос изгнал бесов, которые прыгнули со скалы в реку. Кстати, Перси Шелли, как-то с улыбкой заметил, что этих свиней, ниже по течению, вполне могли выловить добрые и голодные крестьяне. И.. всё по новой. Круговорот бесов в природе, их неистребимость), Ваня.. теряет контроль над бездной в себе и решается отомстить Коле: убить его.. утопить.

  Невероятно пронзительно выглядят последние страницы рассказа, не менее пронзительные, чем страницы Бесов Достоевского, когда к Шатушке приехала его жена, беременная. Он, милый, бегает по улице, ищет ей места, для родов, врача.. жена думает, что у них всё налаживается, вся жизнь впереди.. но читатель знает, что Шатов — уже обречён).
  Так и у Сологуба, Ваня сам пришёл ночью к дому Коли. Босиком. Безумно трогает забота.. Вани, о Коли, когда тот тоже хочет ночью, через окошко, идти босиком по холодной ночной земле: это уже два обречённых лунатика. Это два крыла. Душа и Тело.
  Да, это невероятно очаровывает, эстетическим ужасом, как сияние грозы в открытом поле ночном, когда Ваня, став смертью, смертью-другом, вдруг начинает из тьмы смерти, подавать как бы азбуку Морзе, — человечность, почти барабашка человечности заводится в пустом «храме» его тела.
  Это невероятно свежо и сильно: смерть, показана не только как нечто демоническое и безбожно-ужасное, но смерть — как перепуганный одинокий ребёнок, которому тоже страшно: себя и мира и людей и бога: всего страшно!
  Намеренно подсветил эту мысль фонариком, потому что большинство читателей пройдут мимо неё.

  И до слёз трогает в конце, как новый, русский апокриф Евангелия о двух мальчиках, когда Ваня, рвёт себе душу, и скрывает это, расковыривая (предельный онанизм души), до крови, говоря перепуганному Коле, что бога — нет, красоты нет и мира нет, и даже.. мамы, нет. Что смерть, как Нарния детей.
  Франциск Ассизский, один из самых дивных святых, сказал как-то: Сестра моя — смерть..
  Пастернак потом дивно перевернёт это, назвав свой сборник стихов — Сестра моя - жизнь. Цветаева влюбится в этот сборник и.. в Пастернака.

  Невозможно без слёз читать эту русскую евангелиаду детей. Это у милого Куприна и Чехова, Марка Твена, дети прелестно бунтовали и убегали из дома. У Сологуба, всё по взрослому, по русски: дети убегают — в смерть, спасаясь от ужаса мира, от ужаса взрослых и.. бога, который так страшно молчит. Почти так же страшно, как влюблённые в ссоре и звёзды умершие.
  Коля, робким голоском, стоя в ночной реке, (мрачнейшая аллюзия Сологуба на крещение..), спрашивает Ваню: а точно ли нет бога?

  - Если есть, пусть он этот камень, что у тебя в руке, обратит в хлеб.
  Как мы помним, это почти дословное искушение дьяволом — Христа.
  Но, быть может, самое сильное место в рассказе, самое экзистенциальное, мимо которого могут многие пройти, а о нём можно написать 10 томом, всего об одной строчке.
  Камень не превратился в хлеб. Это чудо для толпы, скажем прямо. Как и зримое доказательство бога, которого можно «пощупать» — это всё для толпы, и морали, падких на фокусы и кровавую истину Фомы: пальцы в крови.. после того, как он сунул их в раны Христа. Это удел толпы, и морали, жить счастливо и сыто, думая, что живут по божески, нравственно.. но персты у них — в крови. Кому нужна такая жизнь?
  Это та самая «игра» мамы Коли, в любительском театре.

  И вот тут Сологуб совершает маленькое нравственное чудо: когда Коля поднимает свою головку от камня, у себя в руках, он видит на синем и тёмном небе, дрожь веточки, красивый силуэт листика…
  И всё. Это…. пронзает до слёз!! Так же пронзает, как последние слова Джульетты или слова последние, Татьяны Лариной: но я другому отдана: это нравственный выстрел Тани, в висок своей судьбы.
  В этом безумном мире, бог — связан по рукам и ногам, он не способен на чудо, на спасение детей. Но он может проявить себя.. в красоте. Вот и вся тайна бога и его мощь. Листик, как бы распятый на ночном небе.. и рядом, зелёная (фамилия Вани — Зеленов) луна. Как два преступника распятых на Голгофе.
  Но слишком поздно. Если бы мальчики жили красотой, с самого начала.. то и бог стал бы понятен и зрим.
  Бог — есть красота. Это иное измерение слов Достоевского о том, что красота спасёт мир. А кто спасёт.. красоту?

  
  Не хочется на грустном завершать рецензию.
  Это кадр из замечательного фильма — Джесс + Мосс (2011).
  Это для гурманов кино, фильм о юном непоседе 14 лет и его смуглом ангеле, подружке, 18-и лет, которые остались одни на заброшенной ферме, на всё лето, как Робинзон и Пятница.
  У меня, как у ребёнка, карманы души полны такими редкими фильмами, о которых мало кто знает.
  Для тех, кто хочет скрасить вечер редким и чудесным фильмом о юных душах, затерянных в этом прекрасном и жутком мире, словно на далёкой планете.

  59 понравилось

  2

  852

Комментарии 2

Ваш комментарий

Войти, чтобы оставить комментарий.

Bibliodeva1 июня 2026

Мне сложно говорить о своём детстве непредвзято и без обид. Детство не было плохим, оно было, как ты здесь пишешь «по-взрослому, по-русски». Чувствовала ли я нелюбовь, и вообще, понимала ли, что я хочу чувствовать? Не знаю. Но одиночество точно зияло пропастью вокруг, и смердело, душило, обрекало на эту детскую взрослость.
Какую любовь и причастность должен получить ребёнок, чтоб не потонуть в болоте суровой жизни без прикрас и чтоб не случилась трагедия? Может, это вообще не играет роли, а мы все идем по тому пути, который стелится перед нами? А может, если бы…
Но нет. Нет. Мы живем. Мы умираем.
Как-то и почему-то и зачем-то. И когда мы дети, и когда взрослые.
Нет ошибок и нет правильного — есть только мы.

1 понравилось

СвернутьОтветить