Цитаты из книги German War

Германские армии под началом Рунштедта отчаянно сражались за позиции к западу от Рейна, продолжая наносить союзникам более тяжелые потери, чем несли сами. Столь высокая «боеспособность» особенно поразительна в свете гигантской диспропорции в силах: к февралю 462 000 немецких солдат противостояли 3,5 миллиона человек у союзников. Во многих немецких дивизиях личный состав в значительной мере комплектовался зелеными новобранцами, не прошедшими закалки в трудных арьергардных боях, где заслужили особую славу некоторые их сослуживцы и высокопоставленные командиры – Модель, Бласковиц и Хауссер. Не могли немцы рассчитывать и на сопоставимую по уровню с возможностями противника поддержку артиллерии и бронетехники. В самом деле, обобрав Восточный фронт в танках и артиллерийских орудиях в декабре и январе ради арденнского наступления, Гитлер и Кейтель вновь вынужденно отправляли тяжелое оружие в восточном направлении в отчаянных попытках преградить путь Красной армии в Силезии и Венгрии.

Однако фактический ущерб никак не сходился с прикидками Менерта и Геббельса. К 10 марта полиция обнаружила 18 375 тел; пятью сутками позже в их «окончательном рапорте» подтверждалось вышеназванное число и предположительные итоговые выкладки – приблизительно 25 000 человек. В дальнейшем отчете от 22 марта фактическое количество составило 20 204 человека, и вновь повторялась максимальная оценка в 25 000. Дальнейшие рапорты по данному вопросу во время войны не поступали. В качестве «обоснования» сделанных ранее заявлений Министерство пропаганды попросту добавило ноль, представив миру совершенно беспрецедентные данные по количеству погибших – 202 000 человек, а вероятно, до 250 000 в итоге. Столь невероятные числа объяснялись троекратным увеличением населения города из-за притока беженцев с востока. Между тем за двадцать послевоенных лет удалось найти еще 1858 тел, что подтверждает точность изначальных оценок местной полиции. Однако мифические заявления Геббельса долго пользовались доверием как в Германии, так и за ее пределами

15-летний Томас Геве миновал отбор в газовые камеры благодаря заступничеству узников лагеря из числа немецких коммунистов, которые записали высокого мальчишку, немецкого еврея, в свою строительную бригаду. Когда их товарные вагоны проползали через забитые народом силезские станции, Геве искренне удивился беспрецедентному явлению. Гражданские немцы смотрели на замерзавших в полосатой лагерной робе узников с завистью и ревнивой обидой – ведь те ехали на поезде[1017].
В надежде сесть в эшелон на какой-нибудь маленькой станции на линии от Ратибора к Свиднице и далее к Лигницу, по покрытым льдом дорогам тащились больше 200 000 немцев, и многим приходилось сутками ждать возможности втиснуться в вагон поезда, идущего на запад. Массы людей заставляли в бессилии опускать руки добровольцев из Национал-социалистической народной благотворительности, дежуривших на станциях и пытавшихся снабжать беженцев едой, горячим питьем и одеялами.

В ноябре и декабре 1944 г. доброжелатели из числа граждан писали в Министерство пропаганды и вносили предложения, даже прикладывали наброски текстов листовок для разбрасывания над расположениями союзнических армий. «Англичане, американцы, русские, услышьте наш голос, – так начинался проект директора инженерного института в Кайзерслаутерне. – Не надо больше жертвовать жизнями ради еврейских кровопийц, которые загоняют вас в людскую молотилку, чтобы наслаждаться своей властью над миром».
Текст привлек внимание кого-то в Министерстве пропаганды, заставив подчеркнуть ключевые моменты. Проект заканчивался адаптированным к ситуации самым знаменитым лозунгом Маркса «Европейцы всех стран, соединяйтесь!». Вместо коллективных репрессий, предлагавшихся в мае и в начале июня 1944 г., теперь корреспонденты Геббельса свято верили в необходимость убедить британских и американских «рабочих и солдат», что их одурачили, заставив сражаться против своего естественного союзника, Германии.

В соответствии с общественным мнением, транслируемым СД Штутгарта с его особенно деморализованными сотрудниками, руководство «должно осознавать, что вид этих жертв напомнит любому мало-мальски мыслящему человеку о зверствах, совершенных нами на вражеской территории, даже в самой Германии. Разве не мы замучили тысячи евреев? Разве солдаты не докладывают снова и снова о том, как евреев в Польше заставляли рыть себе могилы? И как мы обращались с евреями в концентрационном лагере в Эльзасе [в Нацвейлере]? Евреи тоже человеческие создания. Сделав все это, мы показали противнику, что он может сделать с нами, если победит»[990].

Проходя по длинным подземным коридорам берлинского вокзала Фридрихштрассе, Урсула фон Кардорфф неприятно поразилась многоязыкому миру иностранных рабочих в «Берлинском Шанхае». При виде молодых мужчин с длинными волосами и в ярких шарфах, которые смеялись и пели, обменивали, продавали и покупали разные предметы в больших пивных залах, она вспомнила слухи о тайных «схронах» оружия. «Двенадцать миллионов иностранных рабочих в Германии, – рассуждала она, преувеличивая истинную численность примерно вдвое. – Вот уже целая армия. Некоторые называют их троянским конем этой войны». И в самом деле, вокруг все больше поговаривали, что иностранных рабочих вот-вот отправят в концентрационные лагеря для предотвращения восстания

Тем временем пока девушки и парни приносили военную присягу в ходе парадных церемоний на плацу, на первый план выдвинулся поиск для них обмундирования и снаряжения. В Рейнской области 15-летнему Гуго Штекемперу с товарищами-одногодками выдали довоенную эсэсовскую форму, коричневые шинели военно-строительной организации Тодта, синие головные уборы вспомогательных служб ВВС и французские каски. По всей стране переворачивались вверх дном склады вермахта, полиции, железнодорожников, пограничников, почтовиков, штурмовиков, Национал-социалистского союза водителей грузовиков, Имперской службы труда, СС, гитлерюгенда и Германского трудового фронта с одной целью – одеть и обуть фольксштурм. Власти особенно опасались, что в отсутствие формы противник будет просто расстреливать военнослужащих фольксштурма как «партизан», точно так же как сами немцы казнили польских добровольцев в 1939 г.

По мере ухода мальчишек на обучение в фольксштурм их места в зенитных расчетах занимали девушки из Союза немецких девушек и Имперской службы труда. В отличие от ладной формы женщин, служивших телефонистками или стучавших по клавишам в машинописных бюро, новобранцам женского пола доставались остатки мужского гардероба, часто обноски немыслимых размеров. Теперь, когда немецкие дамы и девицы стали носить пистолеты для защиты позиций, миф о немецких мужчинах «там, вдалеке», защищающих женщин и детей «тут, в тылу», развеялся окончательно и бесповоротно. В 1941 г. аудитория в рейхе единодушно кривила носы от «вооруженных большевиками женщин» как от природной аномалии и извращения естественного предназначения женщины. Когда этот последний культурный барьер разбили сами немки, это мало кто вокруг заметил

В соответствии с отчетами СД «соотечественники» теперь с восхищением относились к чисткам офицерского корпуса Красной армии, проведенным Сталиным в 1937–1938 гг., отпуская комментарии вроде следующего: «Сталин – единственный дальновидный из всех руководителей, именно он сделал предательство невозможным, заранее искоренив доминирующий, но ненадежный элемент». Решительный плебей во взглядах, Роберт Лей тотчас озвучил подобные настроения в статье на страницах газеты Германского трудового фронта, используя терминологию, прежде применявшуюся им только в отношении евреев.
Тирада Лея так и повисла в воздухе, а Геббельс проинструктировал прессу проявлять осторожность в нападках на офицерский корпус в целом.

На протяжении шестидесяти трех суток восстания Хозенфельд придерживался официальной терминологии, называя повстанцев «бандитами», а молодых женщин, которых пытался спасти, обманутыми и объясняя поддержку гражданского населения принуждением. Теперь немецкое командование наконец признало их бойцами законных вооруженных формирований, заслуживавшими статуса военнопленных, и Хозенфельд чувствовал себя свободным в выражении глубокого восхищения: «Каков бывает национальный дух и в какой поистине спонтанной форме он может выражаться, когда народ вынес пять лет незаслуженных страданий, которые пришлось здесь пережить!»[929]
Штёльтена не в меньшей степени трогала демонстрируемая поляками «несгибаемая национальная гордость», когда те шли в колоннах пленных с чувством заслуженной с полным правом воинской чести – «ибо, и Бог тому свидетель, они воевали лучше нас». Проведя в Варшаве сорок два дня, Штёльтен считал себя очевидцем события, которое «затмевает все театральные эффекты самой великой трагедии». Как и Хозенфельда, его сближала с поляками верность общим ценностям, причем повстанцы отстаивали их с большей готовностью к самопожертвованию. «Мы, – заключил он, переходя к немцам, – пока еще не тот народ, в котором есть воля и национализм, храбрость самопожертвования и сила». Осознание способности побежденной нации оказывать, несмотря на положение, героическое сопротивление впервые заставило его посмотреть на немецкую оккупацию с другой стороны. «Я бы тоже не захотел жить под немецким правлением», – признался Штёльтен.

5 июня погода буквально свирепствовала на Ла-Манше, и немцы отдали приказ об отмене дозоров воздушной и морской разведки. Потеряв в ходе морских сражений метеостанции и с ними возможность отслеживать погоду глубоко в Атлантике, они не подозревали, что скоро шторм ненадолго стихнет. И вот в черной ночи в образовавшееся «окно» потекли огромные караваны союзников с прикрытием из шести линкоров, двадцати трех крейсеров и восьмидесяти эсминцев. Успех высадки зависел от внезапности, темпов и скорости сосредоточения сил – единственный шанс захватить и удержать берега Нормандии перед лицом противодействия пятидесяти восьми дивизий вермахта, превосходящих союзников в численности и огневой мощи

Петер Штёльтен был почти двумя годами старше Вилли Резе, который в тот момент тоже направлялся на фронт. Его часть оставила село Юрковастено, где он провел несколько спокойных месяцев, деля кровать с русской девушкой. «Было тяжело для всех, – написал он в письме дяде на следующий день. – Накануне вечером я лежал с Кларой в кровати и утешал ее, пока она не забылась тревожным сном, но, когда я целовал ее на прощанье следующим утром, она все равно плакала… Отец ее пожелал мне удачи, а мать – благословила. Такие люди, и их я должен считать врагами? Никогда».

На протяжении осени и зимы новый Днепровский оборонительный рубеж держался, Готхард Хейнрици с умом и талантом применял немногие имевшиеся у него войска перед лицом массированных лобовых атак в центр немецкого фронта. Опыт бодрил командиров вермахта, заставляя верить, что кажущиеся неистощимыми резервы Советского Союза когда-нибудь иссякнут, и баюкал мыслью о том, будто генералы противника мало чему научились[880]. Окопавшийся перед Витебском, Могилевом и Пинском, вермахт по-прежнему занимал большую часть территории Белоруссии и Украины, ожидая неизбежного наступления после того, как солнце высушит раскисшую землю. На востоке, как признавал Гитлер в директиве, немцы могли позволить себе пойти «в самом худшем случае даже на крупные потери пространства, если это не приведет к угрозе выживания Германии». На западе никакие уступки не допускались.

Посланный трудиться на фабрику по производству картонных коробок в Дрездене, Виктор Клемперер сумел преодолеть обычные фобии и презрение консервативных представителей среднего класса к рабочим, вдруг обнаружив, что многие из его новых коллег «арийцев» – простых тружеников – люди менее зацикленные, более критичные к нацизму и великодушные по отношению к нему, чем прежние коллеги из академических кругов. Мастер, в прошлом профсоюзник, в марте 1944 г. даже выразил сочувствие Клемпереру из-за потери им преподавательской работы по причине еврейской национальности. Через неделю тот же человек в поисках причины последней, бессмысленной бомбежки Гамбурга американской авиацией с досадой поминал еврейских «миллиардеров». Для людей вроде него абстрактная идея иностранной «еврейской плутократии» служила объяснением корней зла, несмотря на любую личную симпатию к конкретным немецким евреям.