Цитаты из книги German War

Сценические подмостки к тому же давали шанс для выражения нонконформизма. В постановке «Фауста» Гёте в Берлинском государственном театре аудитория аплодировала стоя, когда Густав Грюндгенс в образе Мефистофеля восклицал: «Вся суть в естественных правах, / А их и втаптывают в прах». В «Доне Карлосе» Шиллера маркиз де Поза бросает вызов Филиппу II Испанскому из-за тирании инквизиции, выражая требование политической и религиозной свободы – момент, заставлявший зрителей вскакивать с мест, а театральную дирекцию потихоньку снимать спектакли с репертуара. В Вене диссидентство принимало черты сепаратизма, а между тем, несмотря на все старания Геббельса и перетягивание актеров в Берлин, именно венский Бургтеатр оставался главной сценой рейха. Пьеса Франца Грильпарцера «Король Оттокар», повествующая о трагической судьбе последнего короля Богемии, предоставляла консервативной венской общественности возможность встать и аплодировать патриотическому монологу фон Хорнека как слову во славу Австрии. Аудитория ликовала еще сильнее, когда первый австрийский император, Рудольф фон Габсбург, с авансцены призывал к тому, чтобы «правосудие и право закона возобладали в немецких землях». Сотрудники СД особо отмечали эту «демонстрацию со стороны различных реакционных элементов»[861].
Режим смотрел на подобное диссидентство как на нечто само собой разумеющееся. Когда возмущенный вожак бременского гитлерюгенда указал Райнеру Шлёссеру, начальнику театров у Геббельса, на городской театр как на «рассадник реакционных веяний», Шлёссер не поленился лично разъяснить партийному товарищу: «Театры с их заведомо либеральной атмосферой жизненно важны для нас, поскольку удовлетворяют потребности определенного зрительского сегмента и гарантируют, что такие люди остаются под нашим прочным контролем». Хотя Геббельс и Шлёссер не приходили в восторг от репертуара, выбираемого пользовавшимися их покровительством художественных руководителей, особенно плеяды актеров-режиссеров в Берлине, в целом они позволяли тем распоряжаться в творческой мастерской по их собственному усмотрению[862].
Жажда неподнадзорного театра, даже овации стоя традиционному прочтению Шиллера вовсе не обязательно свидетельствовали о политическом протесте, а скорее позволяли вновь заявить о себе некой подзабытой национальной идентичности – «аполитичному немцу», по образу мыслей убежденному националисту, но скорее в ценностном, чем в партийно-политическом смысле. Такая самостоятельная позиция неплохо служила представителям образованных классов на протяжении предыдущей войны.

Геббельс всегда с готовностью жертвовал огромные средства на поддержание театров. В 1942–1943 гг. он вложил в них 45 миллионов марок – чуть ли не в сто раз больше, чем за прошедшее десятилетие. Собственно на пропаганду министр тратил меньше. Сумма, дополнявшаяся по замыслу за счет областных и городских доходов, составляла добрую четверть от всего бюджета ведомства Геббельса. Киношникам не перепадало и половины, поскольку если киноиндустрия приносила немалые доходы, театрам без субсидий грозило закрытие. Хотя режим требовал привлекать в театры массового зрителя, нацистам приходилось мириться с запросами представителей среднего класса, традиционными потребителями годовых абонементов. Объемы выделявшихся театрам ресурсов показывают всю серьезность понятия «немецкая культура» для нацистского режима при осознании необходимости удовлетворять персонифицировавшую ее образованную публику. Большинство из трехсот театральных трупп рейха работали круглогодично, давая два или три спектакля в день. Для поддержания механизма в исправно работающем состоянии требовались в среднем примерно по две новые постановки в месяц, и 13 тысяч премьер во время войны показывают, что в целом рейху удавалось поддерживать темп. Флагманы вроде венского Бургтеатра ставили в течение сезона 1943/44 г. по дюжине спектаклей. В феврале 1944 г. в промышленном городке Глайвице в Верхней Силезии открылся последний из новых театров Третьего рейха[859].
К концу 1943 г. две трети берлинских театров серьезно пострадали от авианалетов, но реставрационные работы начинались немедленно. К середине 1944 г. семнадцать театров вновь принимали зрителя в нормальном режиме, пока еще пять отстраивались. Ремонт Дома комедии прекратили только после четвертого попадания в него в январе. Обычным делом была импровизация. Осознав тщетность надежд отремонтировать Театр Шиллера, спектакли перенесли в его огромный буфет, где для «Фауста» Гёте собрался по-настоящему звездный состав. Летом Геббельс, требовавший подробных отчетов о состоянии театров в его гау, предложил организовать дополнительные представления при полнолунии, когда аудитории будет легче добраться домой через заваленные обломками зданий улицы в условиях светомаскировки. А между тем несколько актеров из Немецкого театра ночевали на вокзале Фридрихштрассе, почитая за счастье иметь столь комфортабельную отапливаемую «спальню».

По мере того как битва за моральный дух немцев вступала в критическую фазу, поиск подходящих персоналий становился все интенсивнее. Когда писательница из Марбурга Лиза де Бор побывала в столице в апреле 1944 г., она с удивлением обнаружила, что уцелевшие кинотеатры на Курфюрстендамм открывают двери в 11:30 и залы заполняются под завязку. Зимой 1943/44 г. гремели ледовый мюзикл «Белый сон» (Der weiße Traum) и шлягер из него со словами: «Купи воздушный шар, / Его держа в руке, / В страну чудес лети, / Что где-то вдалеке». К осени 1943 г. даже составители киножурналов начали стесняться показа событий на фронте, все больше отдавая предпочтение «делам мирного времени» (по терминологии СД), а именно спорту, разным обыденным мелочам и прочим текущим событиям

Челночные поездки из дома на работу и обратно становились предметом зависти и споров: должны ли эвакуированные, продолжающие ездить на работу из пригородов, получать особые добавки к рациону для остающихся в подвергшихся бомбардировкам городах? В Мангейме такой дополнительный паек включал в себя бутылку вина, 50 граммов бобов настоящего кофе, сигареты, а также полфунта телятины или фунт яблочного пюре. До вынесения в итоге негативного решения по данному вопросу он прошел по инстанциям весь путь снизу до самой имперской канцелярии.

Родители не стеснялись настаивать на своих правах. 11 октября 1943 г. триста женщин бурно протестовали в муниципальных органах Виттена, требуя выдачи продовольственных карточек им самим и их детям, поскольку в попытках предотвратить возвращение детей гауляйтер и имперский комиссар обороны по Южной Вестфалии Альберт Хоффманн ранее распорядился отозвать предоставление карточек тем, у кого отсутствовали серьезные причины вернуться домой. Приехавшая по вызову властей полиция отказалась вмешиваться, ссылаясь на то, что матери «в своем праве» и что «не существует законных оснований» для лишения их продовольственных карточек. Подобные сцены разворачивались и в бюро органов обеспечения Хамма, Бохума и Люнена. Матери приводили с собой дошкольников и младенцев. Приходили и иные из мужей-шахтеров, все они грозили сидячей забастовкой до тех пор, пока им не выдадут карточки. Поскольку официально эвакуация оставалась добровольной, властям приходилось идти на уступки.

Требовалось куда больше времени для возникновения чувства взаимопонимания между беженцами и принимающей стороной. Местные в Померании называли эвакуированных матерей «бомбобабами», а их мальчишек и девчонок – «осколочной малышней», огульно записывая на их счет любые акты вандализма. При виде стройных колонн девушек с севера в форме молодежных организаций селяне в Баварии кричали им традиционные оскорбления. Взрослых женщин из беженцев обвиняли в небрежном отношении к собственным детям и в связях с местными мужчинами. Тема эта скоро зазвучала и в донесениях СД, словно эхом отдаваясь в отчетах католической церкви, ибо обе организации с брезгливой убежденностью разделяли суеверный ужас перед «безнравственными женщинами», подрывающими социальный порядок и народную мораль. Подобные обвинения, прежде обкатанные на солдатских женах, всегда оказывались под рукой для осуждения нежелательных чужаков, или, точнее, чужачек. В Швабии фермерши сетовали, что беженки не помогают им в черной домашней работе вроде стирки и починки одежды, не говоря уже о труде в поле, при уборке урожая, когда остро нужны любые руки. В глазах крестьянок городские белоручки «думали, наверное, что вокруг них тут будут прыгать и бегать, точно они в гостинице». Со своей стороны, женщинам из среды рабочего класса городов вроде Эссена, Дюссельдорфа и Гамбурга хуторянки казались «примитивными и глупыми, потому что так вкалывают»; к тому же горожанок не устраивало отсутствие кафе, парикмахерских и кинотеатров. Молодая женщина, эвакуированная из Бремена вместе с дочкой в рейнский Пфальц, находила враждебность крестьянских семей в селе столь же трудно переносимой, как и холодное сырое жилье. Горюя по дому и чувствуя себя одинокой, она писала свекрови: «Крестьяне не хотят, чтобы к ним приходили. В некоторых дворах захлопывают калитку прямо перед носом»[843].

По мере роста числа эвакуированных местные жители все меньше горели желанием принимать кого бы то ни было, и местный бургомистр и партийный вожак – зачастую фактически одно и то же лицо – оказывался или оказывались вынужденными давить на земляков[840].
Когда 12-летний Эрвин Эбелинг прибыл на постоялый двор в Любове близ Штаргарда в Померании, их группа из женщин, детей и подростков «пошла с молотка». Большинство местных хуторян, нацеленные на получение максимальной пользы от постояльцев на ферме, изъявляли готовность принять женщину только с одним ребенком. Эрвин с десятью другими мальчишками никому не приглянулись, поэтому им пришлось ночевать на охапках соломы у свинопаса в ожидании кого-нибудь, кто возьмет их к себе жить. В Наугарде в августе 1943 г. также никто не удостоил вниманием 13-летнюю Гизелу Феддер с сестрой. В конце концов бургомистр поставил им кровать у себя на кухне, где он также вел дела. Когда по вечерам хозяин пьянствовал там с гостями, девочкам приходилось где-то обретаться. Не находя желающих заняться их устройством, сестры решили вернуться домой и по жаре и пыли пошли к далекой станции, волоча за собой деревянный сундук. В регионе Байрёйта две женщины с ребенком возмущались из-за необходимости ютиться в крошечной комнатенке, при этом никто не собирался кормить их горячей пищей. Раздосадованные, они вернулись в Гамбург[841].

По всему рейху разочарованная алчность быстро обратилась в ревность и гнев. Так, на сталелитейном заводе в Китцингене, как доносила СД, нацистских функционеров обвиняли в том, что они «после уничтожения евреев кладут задницы в их кровати». Ходили слухи, будто «они утаскивали ценные ковры, мебель и столовое серебро из еврейских квартир под покровом ночи и тумана»; тут явно обыгрывалась давнишняя идиома, заимствованная нацистами, только не хватало какого-нибудь очередного «ножа в спину». В городе детства и юности Гитлера Линце местному партийному вожаку пришлось во время визита с целью выражения соболезнований в одну семью едва ли не бежать под градом оскорблений. Причиной всплеска ярости обездоленного отца послужила вовсе не смерть сына, а обида из-за того, что функционеры нацистской партии недавно помешали его сестре купить «еврейский дом».

К тому времени когда в 2:55 ночи 3 августа 1943 г. освободилась от бомб последняя волна британских бомбардировщиков, второй по размерам город рейха лежал в руинах. В течение недели в нем была уничтожена половина зданий, 900 000 жителей покинули Гамбург. 1 августа гауляйтер Кауфманн говорил о «людях в панике, охваченных каким-то психозом и бежавших прямо в огонь, точно обезумевшие звери». Он поразил Геббельса своим «разбитым видом». Власти запаниковали. Главный прокурор распорядился даже отпустить на свободу 2000 осужденных и подследственных, включая пятьдесят членов подпольной коммунистической организации. Несть числа историям о том, как «большие шишки» из партийцев использовали эвакуационный транспорт для беженцев с целью вывоза мебели и прочего личного имущества. Когда озлобленное гражданское население на чем свет стоит проклинало партийных функционеров, даже срывая с тех знаки различия, полиция бездействовала, предпочитая, как докладывал Гиммлеру шеф полиции и СС Гамбурга, придерживаться «намеренно осторожного» подхода[778].

На следующий день Клаус Зайдель написал матери, советуя ей не возвращаться из летнего отпуска в Дармштадте. И хотя на этот раз он мог похвалиться большей результативностью зенитчиков, Гамбург, как он констатировал, подвергся громадным разрушениям. В тот же день гауляйтер Гамбурга Карл Кауфманн отменил прежние приказы и издал инструкции использовать все имевшиеся средства для эвакуации города. Штадтпарк наполнился ожидавшими отправки жителями, и Клаус Зайдель видел, как хлеб для них сбрасывали с грузовиков прямо на землю горами. Он стал свидетелем проведения в жизнь политики снабжения дополнительным питанием и материалами людей в районах, пострадавших от авианалетов. Ради поддержания морального состояния населения продукты сыпались на него, точно из рога изобилия, без всякого счета и оглядки на карточную систему. При этом Зайдель поражался наплевательскому отношению к дополнительной провизии вроде бы не избалованных изобилием беженцев. Он находил валявшиеся в кустах банки наполовину недоеденной мясной тушенки и горы слив, просто оставленные гнить на земле[776].

Люди, на долю которых достались все прелести беспрецедентных по размаху налетов, испытывали определенную гордость и не желали применения термина «бомбовый террор» по отношению к мелким эпизодам. В мае 1943 г., когда СМИ автоматически окрестили разрушение дамб на Эдере и Мёне «террористическими атаками», Геббельс с удивлением отмечал бурю критики и непонимание у части публики. «Население придерживается мнения, – доносили гауляйтеры начальству в Берлин на исходе мая, – что дамбы, шлюзы и прочие объекты, конечно, считаются важными военными целями». Несмотря на слухи, будто в потопе погибли 30 000 человек, даже в Рурском бассейне люди решительно противились распространению понятия «еврейский террор» на рейд «дэмбастеров»[760]. Чтобы пресечь слухи, власти опубликовали данные «окончательного подсчета»: 1579 погибших, из которых 1026 – иностранные рабочие. Однако, как отмечали гауляйтеры, народ видел «в разрушении дамб чрезвычайный успех англичан и не понимал превращения законного удара по важной военной цели в акт террора»[761]

Молодая Криста Лемахер, как раз получившая развод, рассказывала в письме к брату на фронт, что они с матерью лишились всего и что ей выдали платье в управлении военных репараций, а также оплатили счета за вынужденное проживание в отеле «Эксельсиор» рядом с кафедральным собором. Она ничего не могла с собой поделать – дергалась при малейшем звуке и вскакивала, когда на голову падала какая-нибудь легкая штуковина из обломков. После первого налета она употребила всю энергию на ремонт квартиры. Теперь Криста хотела только пойти за оставленными в подвале вещами, но боялась оказаться придавленной пока еще стоявшими стенами, если те вдруг обрушатся. Вместо этого она сосредоточилась на отправке матери и трехлетней дочери в эвакуацию в безопасный Фюссен в Баварии[754].
Сама Криста осталась на месте и писала брату, наплевав на почтовых цензоров: «Тут лучше не говорить “Да здравствует Гитлер!”, а то рискуешь иной раз и по ушам схлопотать».

Через день после первого налета швейцарский консул с его связями и возможностями получения данных насчитал по меньшей мере 25 000 человек погибших. Несколько дней спустя благодаря сведениям из «высокого официального» источника он поднял планку до 28 000. Окончательный итог выглядел следующим образом: 4500 погибших и 10 000 раненых в первую ночь плюс 1100 убитых в двух следующих налетах. Нет ничего удивительного в том, что даже осведомленные круги оценивали потери в пятикратном размере: все основывались на масштабах разрушений. Почти две трети населения города – от 350 000 до 400 000 человек – лишились крова.

Среди младшего духовенства и светского люда царило недоумение: и те и другие не могли взять в толк, почему архипастыри Кёльна и Падерборна в феврале 1943 г. рассылали святительские послания о безнравственности внебрачных половых связей. Разве подобные вещи не являлись чем-то тривиальным на фоне бомбежек? Престарелые прелаты, воспитанные на аристотелевской метафизике, казалось, изъяснялись чересчур абстрактным языком: их призыв к воздержанию отдавал излишней пассивностью и основывался на фундаменте слишком аристократического и консервативного видения христианской Германии. В Ахене католики сетовали, что духовенство их недурно устроилось – живет припеваючи и не обязано трудиться на благо воюющей страны. И в следующие месяцы святительские послания встречали не более теплый прием. «Когда бы они уставали, как мы, у них не осталось бы времени проповедовать нравственность, – заметил один из современников и добавил: – Разве не видно, насколько епископы сами по себе, если у них есть время на всю эту чепуху?»

«В 1999 г. два бойца мотопехоты на Кубани сидят на предмостном плацдарме и болтают от нечего делать. Один из них вычитал в книге слово “мир” и хотел бы узнать его значение. Никто в землянке не знал его, и тогда решили спросить фельдфебеля. Оказалось, что и он не знает, а потому обратились к лейтенанту и командиру роты. “Мир? – переспросил он с сомнением, качая головой. – Мир? Вообще-то я ходил в гимназию, но такого слова не знаю”. На следующий день ротный очутился в батальонном штабе и там спросил своего командира. И он тоже не знал, но у него нашелся недавно опубликованный словарь, в котором он и вычитал: “Мир – непригодный для людей способ жизни, упразднен в 1939 г.”»