Хранительница книг из Аушвица

В первые дни ей был непонятен этот внезапно проснувшийся интерес к книге, причем даже со стороны наименее прилежных учеников, но постепенно она поняла,что книги- это не только неразрывная связь с экзаменами, учебой и наименее приятными обстоятельствами школьной поры, это ещё и символ самой жизни, без колючей проволоки и страха.

Проводится построение, обыски, иногда охранники задают вопросы самым маленьким: пользуясь детской наивностью, легче вытянуть нужную информацию. Но ни один из ребят ни разу так и не проговорился. Малыши понимают все гораздо лучше, чем может показаться с первого взгляда, когда судишь о них по перемазанным соплями мордашкам.

Нацисты могут выгнать нас из нашего дома, отобрать наши вещи, нашу одежду и даже лишить нас наших волос, но, что бы они у нас ни забрали, единственное, что им не под силу, это отнять у нас надежду. Она — наша. Потерять ее мы не можем.

Те, кто ушел, уже не страдают… Никто не знает, сколько страданий предстоит претерпеть еще тем, кто остается.

“Как бы мы узнали о том, что делаем добро , если бы не существовало зло, с которым его можно сравнить и увидеть разницу?»...

Взрослые впустую тратят свою жизнь в погоне за счастьем, которое вечно ускользает; а у детей, напротив, счастье рождается на голой ладошке просто из ничего.

Чтобы быть ребенком, необходимо, чтобы у тебя было детство.

Самая большая слабость, несомненно, именно та, что свойственна сильным: им свойственно в конце концов уверовать в собственную непобедимость. Сила Третьего Рейха — его слабость: поверив в свою неуязвимость, он наоткрывал столько фронтов, что они непременно приведут к его падению. В небе над Аушвицем уже можно видеть самолеты союзников, а вдали слышен грохот первых бомбежек. 

Г. Дж. Уэллс оказался прав в том, что машина времени на самом деле существует: машина времени — это книги. 

Война – вышедшая из берегов река: вернуть ее в русло, преодолеть половодье очень трудно, если все, чем ты располагаешь, – всего лишь небольшая преграда, которую она сметает на своем пути.

Недоверчивость - такая чесотка, которая начинается исподволь и потихоньку, но когда ты сам в себе в ней признаешься, то уже не можешь прекратить чесаться.

Как только они подходят к бараку, из очереди им навстречу направляется пан Бреди. На его согбенных плечах лежит груз плохих новостей.
— Пани...
— Мой муж? — спрашивает мама дрогнувшим голосом. — Ему стало хуже?
— Он умер.
Как двумя такими короткими словами может быть перечеркнута целая жизнь? Как может уместиться в эти немногочисленные буквы целая пропасть отчаяния?

Правда - оружие судьбы, фатума, не более чем игрушка слепого случая. Обман же, наоборот, более человечен: его творит человек, лепя его под себя, он сделан по человеческим меркам.

Жить — глагол, имеющий формы исключительно настоящего времени.

Для взрослых один год - ничто, долька апельсина. В юности один год - это практически вся жизнь.

Книги на своих страницах хранят мудрость тех, кто их написал. К тому же книги никогда не теряют память.

— Жизнь, любая жизнь, длится недолго. Но если человеку удалось побыть счастливым хотя бы одно мгновение, такую жизнь прожить стоило.

— Мгновение! Так мало?

— Так мало. Достаточно быть счастливым ровно то время, в течение которого загорается и гаснет спичка.

Обширной эту библиотеку не назовешь. Честно говоря, в ней было всего восемь томов, причем некоторые — в довольно потрепанном виде. И все же это были книги. В этом сумрачном месте, где человечество достигло состояния собственной тени, присутствие книг являлось свидетельством существования менее мрачных и более благостных времен, когда слова звучали намного весомее, чем пулеметы. След ушедшей эпохи.

Нет у нас завтра, все должно быть сегодня!