Пьесы

«Что посеешь, то пожнёшь» - было бы тоже отличным названием к этой пьесе. Она короткая, предсказуемая и безжалостная.
Большовы — купеческая семья, в недавнем прошлом - богатая, теперь... гораздо менее. Дочь, Липочка (чуть не лопнула от эмоций, когда стало известно полное имя девушки ! — нет, не назову его, это был бы ультимативный спойлер!), привыкла получать всё, что пожелает. А желает она в данный момент — замуж. За военного! Девятнадцать лет, шутка ли. Пора.
Слог чрезвычайно старомоден — и невероятно современен. Парадокс? Ничуть. Ясно, что бы говорила сегодняшняя Липочка в аналогичной ситуации. Очевидный диалог идеально накладывается мысленно на классический. Получается очень смешно.
Большов, игнорируя протесты дочери, выдаёт её замуж за собственного приказчика, Подхалюзина (не устаю восхищаться ономастике Островского!), с условием, что тот выплатит долги тестя. Брачный контракт не составляется: «свои люди, сочтёмся!»
Исход данной аферы предсказуем.
Финалу, да простит меня гениальный драматург, недостаёт жирной, убивающей наповал точки. Речь обманутого купца:

-
вступает драматическим диссонансом к комедийной основе пьесы. Так и дохнуло Достоевским, «Мёртвым домом». Может, зря?..
Но это так, мелкие смешные придирки. Отличная пьеса, надо было поставить её в нашем школьном театре, в конце 80-х.

Сюжет известен многим, наверное. Если  не читали, то, возможно, смотрели фильм -  "Жестокий романс".
Лариса Дмитриевна Огудалова, девушка из обедневшего дворянского семейства, отчаявшись выйти замуж по любви, соглашается на брак с мелким чиновником Карандышевым.
В это же самое  время, в город приезжает Сергей Сергеевич Паратов, который ранее, вскружил Ларисе голову. Встреча девушки и Паратова приводит к печальным последствиям.
Она губит свою репутацию, забыв обо всем, проведя ночь на теплоходе с Паратовым.  А он,  утолив страсть, теряет интерес к Ларисе. Ревнующий и отвергнутый жених Карандышев стреляет в Ларису. Девушка умирает.
*****
Вокруг Ларисы, на протяжении всей пьесы, вьются четыре "жениха". Ни один из них не воспринимает её как живую личность с чувствами и мыслями. Я не знаю, что отвратительней: гуляка-барин Паратов - с его правом первого или купцы, которые кидают монетку и дают честное купеческое слово друг другу, когда решают , кто из них предложит Ларисе  стать содержанкой. Карандышев отвратительно мелочен, суетен,  хвастлив и глуп. Всё это одновременно. Как такое выдержать ? Только представить, что он будет каждый день мелькать перед глазами и сразу хочется в Париж, в содержанки....Хотя, с другой стороны - этот старый развратник Кнуров. Фууу...
P.s. как же я не люблю читать пьесы. Спасибо тем, кто это может. Благодаря этим людям, существуют спектакли и фильмы.

Спасибо Landnamabok и boservas , обратившим моё внимание на русскую словесность XIX века, включая драматургию. Вот, взялся за Островского, на «Грозе» которого еще в школьные годы замирает любой луч читательского интереса… Прозу уже позапрошлого века начал читать с повести А. Писемского (1821–1881) «Тюфяк» (1850), а драматургию – с пьесы А. Островского (1823–1886) «Свои люди – сочтемся» (1849). Оба произведения – те первые их публикации, сделавшие их известными. Посмотрите на эти цифры, господа! Смотрите и сравнивайте, ведь это завораживающее ж-ж-жужанье чисел – неспроста! Они всегда точно показывают, кто кому наследовал, кто кому споспешествовал, а кто друг на друга смотрел с радостью-ревностью. Последнее – про Писемского и Островского, они были почти одногодки. Начали публиковаться практически одновременно, с точностью до пары запоев слишком совестливого цензора. «Тюфяка» цензура пропустила – автор учёл имевшийся у него печальный опыт, да и сам Островский помог ему в публикации (про цензурирование повести появились новые архивные документы, о которых см. 21 марта в следующей рецензии). А «Свои люди», напечатанные ранее «Тюфяка», вскоре были запрещены к постановке; как написал цензор, похожий на голодного пеликана: «Все действующие лица: купец, его дочь, стряпчий, приказчик и сваха, отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны, вся пьеса обидна для русского купечества».

Всё не так! Наши герои писали резко, без розовых слюней и зеленых соплей, за простую человеческую жизнь, не идеализируя её, но и не втаптывая персонажей в грязь (что бы ни думал голодный пеликан), с сочувствием и к хорошим, и к плохим. А и кто знает, как применять к людям бинарную систему этической классификации – и применять с ошеломляющей окончательностью и бесповоротностью? Если кто скажет, что он-то точно всё знает про бинарную классификацию, пусть первый бросит в себя камень, на котором мы напишем красивую эпитафию. Она будет красива, эта эпитафия, потому что вожаки нравственности заслуживают быть высеченными в граните и отлитыми в цементе…

Как бы там ни было с царской цензурой, с первой славой, с бинарным миром какой-то из параллельных вселенных, но Островский не сошел со своей колеи и прозу не стал писать, а универсальный Писемский отметился во всех жанрах – и как раз в драматургии самым активнейшим образом. Интересно будет сравнить пьесы Островского и Писемского…

Это всё была побасенка, а вот и басня сама. «Свои люди – сочтёмся», или как иначе она называется «Банкрут» (что похоже на «банк крут», но тут не про банк), показывает жизнь купеческую очень задорную, яркую и сытную. Никакой кромешности. Большой купец Большов – это просто воплощение жизненных соков и мощного жизненного цветения; он будто Дух Нынешних Святок у Диккенса («…глаза сияли, голос звучал весело, и всё – и жизнерадостный вид, и свободное обхождение, и приветливо поднятая рука, – всё в нём было приятно и непринуждённо»). Всё Большову по плечу, всех объегорит. Дочь его Липочка притворно страдает, о женихе военном мечтает, ну или хотя бы о благородном («Акстись, беспутная! Христос с тобой!» – почему-то недовольна маменька мечтой о военном, хотя ведь офицеры выходили в личные дворяне, то есть становились теми же благородными), а на самом деле Липочка всем обеспечена, накормлена, нарядами снабжена, по-французски и вальсировать обучена. Если ее и жжёт желание, то лишь то, которое гнездится внизу живота и для скоро девятнадцатилетней девушки абсолютно естественно. Того же плана и её будущий муж-два-сапога-пара Подхалюзин – деловит, хитёр, выращен и выучен самим шефом этого дома, и тоже молод и горяч в нижней части живота своего. Остаётся старшее поколение, которое вполне себе всем обеспечено, накормлено, водочкой напоено (а попивают они беленькую с утра и до вечера без разбору полов) и проживаючи за Большовым в тепле и необременительных заботах. Да и прихлебатель сего изобильного дома стряпчий Рисположенский, Сысой Псоич, если и уходит отсюда не с синенькой или красненькой в кулаке, то не иначе как хорошо накачавшись беленькой, рюмашечка за рюмашечкой, потому что винцо пить ему не позволяет некрепкое здоровье. Всем здесь всего довлеет.

Да вдруг какая жаба прыгнула на грудь купца Большова, придавила ему клетку сердца, придушила лёгочные трубки, направила глупость из желудка да прямо в мозги. Лучше бы в низ живота… Да вот не пришлось Большову… Било вверх. Видать, высокая была натура у самородистого купца, которого звали не гантенбайн, а самодур. Ну а коли пуще прежнего старче вздурился, то быть ему, как мы знаем еще из школы, обратно у разбитого корыта своей жизни. На чём произрос, туда и отвёз…

Я не совсем понял интригу, прокручиваемую Большовым. Как ему удалось отписать всё свое имущество на приказчика так, что кредиторы не оспорили эту до очевидности фиктивную сделку? Ведь и закон соответствующий есть, о чём предупреждает Рисположенский: «Незаконно, Самсон Силыч! Это незаконно! В законах изображено, что таковые продажи недействительны». Впрочем, на то он и стряпчий, чтобы дело обстряпать. Не зря же Подхалюзин ему две тысячи серебром посулил помимо большовской тыщи. И обстряпал стряпчий стряпню. Так хорошо обстряпал, как и наказывали заказчики (оба). Только для первого заказчика, для Большова, закончилась эта интрига вроде б плачевно, но не так дурак Большов, как кажется. По сути ведь произошло как бы и не совсем укрытие имущества от кредиторов, а вполне себе родственная передача имущества – в приданое дочери! Поэтому если кого и винить в судьбе папеньки, то не зятя, а скорее доченьку, вот уж выращенную так выращенную на папенькины денежки. И потому вижу в пьесе не дурь купеческую, а конфликт отцов и детей, когда родители для детей – всё, а дети потом денег щемят на должное призрение родительской старости…

Ну и впроброс да напоследочек. Персонажи, конечно, персонажистые. Островский обходится их минимумом. Они яркие и друг от друга ясно отличимые характерами, каковые выражены всего лишь языком и манерой речи – а поди ж! Из таких персонажей не токмо гвозди, из них надо бы кувалды делать! Все события происходят взаперти, в большом купеческом доме, но звуки улицы и дым с пепелищ до нас доносит – будто через открытую в соседней комнате форточку. Язык… какой язык! Ну, тут разве ленивый не повалялся. Я же удивлюсь только тому, что пословица на пословице да пословицей погоняет, и более половины этих пословиц – из самых употребительных и ныне. Вот я и думаю: эти пословицы получили такую долгую жизнь благодаря Островскому? или потому что они сами по себе – как неугасимый огонь, как неисчерпаемая чаша, как золотые запонки на манжетах русского языка? Кто ж скажет…

Мы с самого начала пьесы ждём победы сил добра над бесчеловечной стихией чистогана… но полный задиристой энергии чистоган на наших глазах складывает свой программно жизнеутверждающий гимн настоящему и будущему. И в том будущем, уже случившемся, так и несётся наша тройка, несётся по заснеженным просторам, по слякотным продолам, по мусорным полигонам и засапропеленным офисам, по суперчеловейникам и обесчеловеченным супермаркетам, по нашим двадцатым, ничем уже не отличимым от наших девяностых, и всё так же чудят наши большовы, добровольно предавая себя в руки подхалюзиных, у которых всегда la tête froide et le coeur chaud… ну, или наоборот…

Шекспир

Когда я пятнадцать лет назад впервые прочитал «Грозу», то, конечно же, решил, что самая бедная и несчастная тут Катерина. Ну, как же ещё?! Обижают! Житья не дают! Летать не дозвооляют! У, закостеневшие патриархальные мракобесы!
Теперь же взгляд у меня на это всё немного иной. Как у Сталина. В том смысле, что «оба хуже». Ну, то есть Катерина – это типаж известный. Вот в мою молодость была такая субкультура – эмо, так Катерина бы идеально вписалась в эту движуху. Всё у неё гиперболизировано, с места в карьер; всё нарочито и при этом несерьёзно – не любовь, а влюблённость, не вера, но суеверие, не свобода, а гордыня, и «мечты, как выстиранные пододеяльники, а мир, как промасленная бумага» (Егор Летов).
Одна и разница, что мои сверстники, которые эмо, резали вены поперёк, а Катерина, ишь ты, с обрыва. Но, может, дело в том, что до Революции в продаже не было одноразовых лезвий? А вообще – туда ей с обрыва волжского и дорога. Могилки, понимаешь, милые, птички ей там летают…

Nick Cave & The Bad Seeds

Я, конечно же, читал про луч света в тёмном царстве, но, мне кажется, фишка в том, что нету ни луча, ни света, ни тёмного царства. Есть только серая обыденность, к которой с любого бока подходи – по-разному переиграть можно. Немного смести акцент, разверни повествование и таким же «героем», как Катерина, мог бы стать кто угодно. Кабаниха? Пожалуйста! «Жертва предрассудков, гнёта общественного мнения, ищущая одобрения у заскорузлого патриархата». Дикой? Легко! «Некому было урезонить, вследствие отсутствия общественных институтов и развитого гражданского общества», а хоть муж Катерины, хоть любовник – тоже «угнетённые и деклассированные жертвы традиционалистского мракобесия».

Борис Гребенщиков

Сами же пьесы Островского мне кажутся реалити-шоу без телевизора. То есть вот вам, пожалуйста – скандалы, интриги, расследования, страсти, любовь… И никакой морали, никакой эвкатастрофы, никакого катарсиса. Но, безусловно, Островский на гораздо более высокой ступени, нежели продюсеры ТНТ. Просто принцип действия очень похожий. Есть вонтоны в мишленовском ресторане, а есть пельмени у буфетчицы Лены, хотя и то, и другое по сути – мясо с тестом. Каждому времени свои нравы, своих катерин и своих ольг бузовых.

Подход благочестивый:

Старое доброе время, «купечество все народ благочестивый»; красота природы, земля обетованная, мудрость старости, традиция, семейные ценности, материнская любовь, благолепие.

Подход критический:

Темнота, мрак, безысходность, «живого проглотят», «Бульвар сделали, а не гуляют», связь на стороне, немного радости, «От бога-то не уйдешь!», отчаяние, самоубийство, «А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!».

Подход научный:

Гроза, электричество, громоотвод, вечный двигатель, «Литва на нас с неба упала».

Это произведение, такое маленькое, ставит перед читателем целый ряд сложных моральных вопросов. Отношения «муж-жена», «сын-мать», «женщина-любимый мужчина» - только некоторые из них. Как и большинство произведений из школьной программы, безусловно, его стоит читать в более солидном возрасте, потому что вопросы, затронутые в пьесе, волнуют людей старше 18 лет.
Героиня очень своеобразна. Ее образ сложно понять современному молодому человеку. Религиозность, граничащая с фанатизмом, зажатость в рамках уставленных норм поведения (повиновение мужу и свекрови)… Позвольте, где же обещанная сильная женщина? В чем ее сила? Не в признании ли в супружеской измене на глазах у авторитарной свекрови? Или в метаниях и нервных поступках? Видимо, сравнивали с мужиками. Их уж точно нельзя назвать адекватными. Ведь оба оставили на произвол судьбы женщину, которую, как утверждают, любят.
«Луч в темном царстве», «протест против общества»… Мне кажется, только под такими лозунгами и можно было протащить в советскую школу произведение об измене)

примерно так, под эгидой этой фразы прошло мое школьное знакомство с этой пьесой. Поэтому, не верьте мне - моя оценка- это личное, наболевшее.
И тогда, и сейчас мнение о главной героине у меня неизменное - не умеешь - не берись. Не уверена, что сможешь изменить и смолчать - сиди и не высовывайся, а вот эти страдания с заламыванием рук - вообще с "лучом света в темном царстве" рядом не стояли. И, надеюсь, не будут. "Сильный характер" в моем представлении не изменяет мужу или уж изменив, не прыгает в воду, не вынеся душевных терзаний.

Примерно все это, только на четырех листах в линейку я и изложила в школьном сочинении, за что получила "трояк" с комментарием "произведение не понято, если понято, то не так " и устным советом переписать. Трояк меня, отличницу, шокировал, отказ учителя принимать мою точку зрения шокировал еще в большей степени. Скрепя сердце, накатала дома новое пространное сочинительство, лживое и полное розовых соплей. Получила законную "пятерку" с лицемерной припиской: "Значит, изменила все-таки свою точку зрения?"
Мысленно сплюнула в лучших традициях Вовки Корнеева и занесла Катерину в список личных недругов.

Кстати, попытка подогнать современным школьникам Катеринины действа как объяснение, что, мол - "тогда времена другие были, надобно с пониманием подходить к метаниям главной героини" - для меня суть подмена понятий и вообще неприкрытый блеф. Катерина, стало быть, героиня и луч света, потому что времена были другие, а Кабаниха? Тоже дитя своего времени, которую ж, однако, порицают и вообще корнем всех бед некоторые педагоги делают. Это понятно, "образ врага" у нас любят взращивать с малых лет и до центрального телевидения, хлебом не корми. А уж образ врага-свекрови - это как бальзам на душу замужних и освекровленных учительниц литературы, которые, что называется, идут в отрыв.

В общем, лично мне "Гроза" слишком много негатива в свое время доставила, чтоб ее любить

Очередное программное произведение, которое доказывает, что учителя могут перевернуть все с ног на голову и представить все так, как хочется.
Самоубийство Катерины - это не протест против самодурства, а поступок из серии "на зло бабушке отморозила себе уши". Это, наоборот, поражение перед свекровью. Победа досталась Кабанихе, которая доказала, что некоторые, если начинают жить своим умом, слетают с катушек. Но если не произошло того, что нам трактуют преподаватели, то что?
А вот что: без того чувствительная барышня попадает в руки к деспотичной свекрови, и состояние нервной системы девушки еще сильнее ухудшается. Но случились перемены: любовь, отъезд мужа, то есть какая-то относительная свобода. Произошло расстройство личности - с одной стороны девушка уже привыкла по "домострою" и не может предать свои ценности, а с другой стороны - любовь и желание освободиться. Не справившись с этим Катерина накладывает на себя руки.
Так может она - не сильная женщина, а сумасшедшая? Она бы стала сильной, если бы плюнула на Кабаниху и мужа и уехала с Борисом.
Вывод: too much love will kill you, или некоторых истеричек лучше держать в ежовых рукавицах. Целее будут.