Люди в голом

Не знаю, какими подводными течениями меня прибило к Аствацатурову, но, видимо, слава филологов идет где-то впереди филологов. По крайней мере, интерес к его творчеству во мне был сугубо филологического свойства.
«Люди в голом» из тех книг, мнение о которых меняется на протяжении повествования, причем каждый раз в диаметрально противоположном направлении. Не уверен, можно ли назвать этот лубок громким словом сюжет, но предположим, — в таком случае, сюжет романа (тоже не самый подходящий термин) шатает, как березку в бурю. То продираешься сквозь какие-то таинственные подробности незначительных явлений, в которых автор ковыряется, как верно он сам замечает, подобно жуку в дерьме. То — туф! туф! туф! — череда восхитительных кулстори заставляют читателя смеяться в голос.

Что-то вроде: вот это я маленький, пасочки леплю из песка, это я иду в музыкальную школу, А ВОТ КАК-ТО РАЗ СТУДЕНТЫ НАС С ДРУГОМ, ФИЛОСОФОМ-ЭКЗИСТЕНЦИАЛИСТОМ, ПИДОРАМИ НАЗВАЛИ. НУ БЫЛ ПОВОД, ЧТО ТУТ СКАЖЕШЬ.
И ты весь такой: что? что? что? Постой, паровоз, не стучите, колеса!
Повествование как-то резко меняет тональность с обывательской самоиронии на анекдотическое эссе литературно-преподавательского толка, сразу как-то расслабляешься и даже начинаешь получать удовольствие.

Хотя истинное удовольствие (вспомним изначальный филологический интерес к роману) — это читать весь этот университетский юмор в духе вузовской богемы. Конечно, это все несерьезно, этакое интеллектуальное рукоблудие — сидишь и радуешься, что понимаешь цитаты в лучшем смысле постмодернистской концепции. Улавливаешь какую-то аллюзию и хлопаешь себе в ладоши. Оцениваешь реминисценцию и гладишь себя по головке.

Не совсем понятно, в итоге, действительно ли Аствацатуров держит читателей за недалеких идиотов, или он просто пишет свой филологически-бытовой постмодернизм для многочисленных друзей-товарищей-студентов. Не совсем понятно также и то, является ли роман романом или хотя бы литературой в принципе. В более узком, так сказать, смысле.
Но есть какое-то обаяние во всем этом. Определенно есть.

Куда мы денемся, когда разденемся

В первую очередь хотелось бы отметить (вдруг, не дай бог, конечно, Аствацатуров прочитает эту рецензию), что я по-прежнему безраздельно восхищаюсь талантом Андрея Алексеевича как преподавателя. Его лекции по зарубежной литературе, доступные и изложенные современным языком, пронизанные юмором, но в то же время приоткрывающие философские глубины бытия, скрытые за страницами книг, и обнаруживающие единые законы, по которым вращается мироздание, для меня оказались настоящим открытием и откровением, и были прослушаны и просмотрены мною в том объеме, в каком я смог их найти.

Собственно, поэтому, на волне интереса к этому человеку, я и взялся читать данное произведение.

Аствацатуров, кстати, сетовал в одном интервью, что критики, вместо того, чтобы проникать и адекватно отображать в рецензиях замысел того или иного романа, сводят свою критику к личным впечатлениям и тому, насколько они оправдали их надежды. Но, в конечном итоге, современный литературный критик – это ведь не филолог, имеющий в своем распоряжении многообразные тома различных толкований произведения, авторский замысел он может и не знать, и все, что у него есть в вооружении – собственное восприятие вещи, помноженное на свои же несбывшиеся ожидания.

Поэтому боюсь, что и я сейчас уподоблюсь всем этим разнесчастным критикам и выскажу пару пассажей относительно своих ощущений от данной книги.

Она разделена на две части, которые, в свою очередь (прямо что-то из Козьмы Пруткова), состоят из множества небольших, различной длины, скетчей-рассказиков на разные темы. Можно пытаться прослеживать сюжет и воспринимать это как цельное литературное произведение, можно читать отдельно и выборочно – на мой взгляд, восприятие от этого не сильно потеряет, приемлемы оба варианта.

Излишнего академизма от книжки ожидать не следует. Проза Аствацатурова часто вертится вокруг физиологических и прочих подобных тем, и довольно развязна в слоге. Хотя, впрочем, чего еще ждать от специалиста по Джойсу и Миллеру (ибо Андрей создает впечатление представителя того класса людей, кои все неприличные слова, которые они знают, вычитали из книг).

Наиболее удачными, на мой взгляд, получились его скетчи из сферы университетской жизни (возможно, я просто не представляю себе Андрея вне вузовских стен и научных кафедр, и там он кажется мне наиболее органичным). Детство же в его рассказах предстает чересчур пресным, безрадостным, болезненным, обиженным, стесненным различными ограничениями и взрослыми, эти самые ограничения налагающими. Мда уж, Аствацатуров тут явно не уподобляется Марселю Прусту, искренне полагающему, что виденная в отрочестве пылинка намного ценнее и прекраснее в плане лично опыта, чем десять лет жизни во взрослом возрасте.

Невозможно не отметить, что от книги веет духом какой-то обиженности. Возможно, Андрей вовсе и не вкладывал подобного значения, не спорю. Но прогнать от себя такое чувство во время чтения не удавалось. Так продукт, изначально рыбой не являющийся, полежав в компании рыбопродуктов, приобретает соответствующий специфический запах, и ты, когда ешь его, уже не можешь избавиться от ощущения, что это нечто рыбное. Это произведение – словно бы маленькая страшная месть всем аствацатуровским угнетателям на протяжении любых отрезков жизни. Родственникам и приятелям, учителям и профессорам, медсестрам и пионервожатым, литературным агентам и собратьям по перу.

«А я вот вырасту, – словно бы грозит нам со страниц маленький Андрюша. – И напишу про вас про всех книгу! Хороши же вы тогда у меня будете. Сами все точно такие же, одинокие, несчастные, совершенно голые перед небом и людьми, но все это вам почему-то не мешает тиранить одинокого и голого меня».

Бытового и приземленного, из нашего бренного мира, в книжке много, слишком много. А вот каких-то возвышенных, духовных материй, позволяющих воспарить человеческому разуму надо всей этой серостью и бытовухой, я там не почувствовал. Скорее всего, их там и не планировалось, но просто лично мне бы хотелось чего-то подобного.

В общем, книга может оставить после себя у людей чувствительных довольно тягостные впечатления. Впрочем, я уже привык, что современная российская литература – как российская водка; после все равно будет плохо, это даже не обсуждается, главное, чтобы стало в какой-то момент хорошо хотя бы в процессе.

В данном случае местами было весьма даже неплохо.
И очень жду от Андрея Алексеевича новых лекций.

Лекции Аствацатурова были одними из самых любимых, когда я училась на филфаке. Было бы логично, что я понесусь читать его книгу сразу, как только она выйдет. Но я медлила. Потом ее прочитали подруги и сказали "Эээ... Что это было?". Я совсем уж решила, что читать не буду, чтоб не расстраиваться.

Прошло несколько лет. Я зачем-то открыла вчера эту книгу.

Сначала я думала "АААА! Что за ад??? Что за побасенки??? И это кто-то еще посмел сравнивать с Довлатовым???"
А потом я стала думать: "А может мы все дураки и не понимаем, что это такой тонкий постмодернистский стёб над современной литературой? Может все на самом деле очень круто?".

Ну а под конец я просто решила не пытаться больше это анализировать и сделать вид, что я никогда не читала эту книгу и забыть о ее существовании. Потому что даже если это тонкий постмодернистский стёб, это все равно скучно.

Как-то на одном сайте обнаружила видеозаписи с лекциями товарища Аствацатурова. Потом посмотрела некоторые передачи с его участием. Понравился он мне. Думала, что и книги у такого человека должны быть очень интересными...не без мыслей там каких-нибудь умных. Собралась уже было топать в книжный и купить что-нибудь из им написанного, но внезапно решила прочесть сначала в электронном варианте. И это была чертовски неплохая мысль! Где-то около года назад я одолела "Люди в голом", и сейчас уже плохо помню сам сюжет, но то, что думала во время чтения о том, зачем он всё это пишет , а главное, что хочет этим сказать, помню прекрасно. Рассказ о каких-то его друзьях, событиях, прочих воспоминаниях ... В общем, образ интеллигентного дяденьки разрушил зашуганный мальчик-очкарик. Нет, понимаю, что ломать не строить, но если бы я была преподавателем большого университета и знала, что написанные мною книги будут читать студенты, то от затеи о написании подобных произведений отказалась.

Андрей - замечательный, талантливый, обаятельный, харизматичный педагог и исследователь; я с огромным удовольствием слушала его курс лекций, будучи студенткой филфака СПбГУ. Но от его романа у меня весьма неоднозначное впечатление. Это словно бы покрывало из пестрых лоскутков, и по крайней мере я лично не обнаружила между ними ничего общего и основообразующего, кроме фигуры автора - повествователя. Хотя, безусловно, некоторые "лоскутки" весьма удачны и уморительны, мне например очень понравились рассказы про бассейн, про случай с Юрием Лотманом, про попытку организовать рок - группу.
Даже немножко как - то грустно после прочтения, видимо, я слишком многого ожидала от этой книги.
Как отмечала Татьяна Толстая в одном из выпусков "Школы злословия": читатель уж заглотнул "кишку" повествования, ждет поступления "литературного" корма в организм, а корма - нет.
Аствацатурова меньше уважать и любить конечно же не буду, просто видимо создание художественных произведений - не его конёк.

Из-под пера петербургского филолога с труднопроизносимой фамилией вышла довольно симпатичная книга. Роман ли это в полном смысле слова - вопрос.
- У вас не проза, Аствацатуров, - сказала мне, дымя сигаретой, одна грузная литературная дама, - а огрызки из отрывков. - Или она тогда сказала "отрывки из огрызков" - я не помню. В любом случае, получилось очень остроумно.Не обрывки и огрызки, скорее - арабески. Небольшие зарисовки на разные темы, которые, подчиняясь авторской воле и фантазии, проносятся калейдоскопом перед читателем.

Первая часть романа (всего их две): страницы о детстве и юности, учебе, друзьях и соратниках. Много о филологах - в том числе известных. Много юмора. Простые мысли, выраженные порой подчеркнуто короткими предложениями.
Отсюда же мы узнаем, с чем связано странное название книги:
В середине 1970-х у моей мамы, когда она работала в Институте культуры, учился студент-вьетнамец. Тогда к нам часто приезжали молодые люди из стран содружества. Этот вьетнамец был писателем и однажды сочинил киносценарий. Там, по сюжету, американские военные ворвались в деревню и изнасиловали женщину, молодую мать. Муж, член коммунистической партии, в тот момент где-то героически сражался с оккупантами. Женщина не перенесла позора и удалилась в монастырь. Потом война кончилась, американцев прогнали. Муж возвратился домой, а жены нет. односельчане ему обо всем рассказали. Муж сначала пригорюнился, но потом взял себя в руки и отправился на поиски. Он объехал полстраны, пока, наконец, по счастливому стечению обстоятельств, не нашел своей жены в некоем монастыре. Женщина вышла к нему навстречу (тут, по сценарию, должна была звучать трогательная вьетнамская песня). Он обнял ее и уговорил вернуться. Сказал, что любит. И женщина, в конце концов, возвратилась к мужу, в семью, в работу.
Все это было изложено в виде сценария. Начинался он так:
"Американские насильники насилуют вьетнамскую женщину в голом.
Женщина в голом зовет на помощь.
Подлые смехи."
Оголенность в романе и правда присутствует. Как и мат, как и туалетный юмор. Но они не диссонируют и не заполоняют собою всю ткань повествования. Они - не главное.
Во второй части Аствацатуров играет в постмодернистские игры (не вооружаясь при этом "увесистой дерридой"). Вместе с читателем он пишет роман о ГАВе и НО, размышляет о лицах Москвы и Петербурга, в финале же - рассказывает поучительную историю о Толике, Арчи, Принцессе и себе.

Роман, удививший российскую читательскую публику своими рейтингами. Роман с «грязными сплетнями о филологах». Роман бездарно талантливый. Роман-не-роман А.А. Аствацатурова, в котором повествователь далеко не тождествен автору. И Аствацатуров это всячески подчёркивает, говоря, что «конечно же, персонаж в чём-то похож на меня. Но я, например, таких поступков не совершал, которые совершал этот персонаж». Произведение написано с принципиально псевдоавтобиографической позиции.
Впрочем, биографичной в книге может показаться только первая часть, представляющая собой подборку анекдотов про друзей и коллег Андрея Аствацатурова. И здесь квир-рассказчик блещет чувством юмора, достойным сравнения с довлатовским или салтыков-щедринским. Чего стоит, например, рассказ о том, как однажды Фёдор Двинятин, Андрей Аствацатуров и Андрей Степанов решили создать рок-группу «Рыцари диких яблок».
В скобках хочется отметить, что использование обсценной лексики вовсе не приобретает в романе характер навязчивого эпатажа. Более того, уже давно утвердив своё место в русской поэтике как своеобразное средство выразительности (мат как «катализатор текста»), она и здесь выглядит вполне органично. Мне представляется сытым ханжеством как-либо увязывать художественные средства, которыми пользуется А. Аствацатуров, с тем фактом, что он является известным и признанным преподавателем и учёным (как это делают некоторые мои знакомые и как это делается в некоторых отзывах в прессе и не только).
Во второй («занудной») части романа филолог в авторе вылезает наружу и даёт себе волю – есть, где разгуляться. Если в начале немногочисленные (но тенденциозно декларативные) ремарки автора лишь изредка перемежали сыплющиеся одна за другой искры анекдотов, то здесь уже всё – одна большая сплошная интроспективная ремарка. Учёный вылезает из художника и съедает текст. Не первый и не последний в русской прозе, Аствацатуров тщательно занимается сломом существующих романных канонов (вернее, их остатков), в открытую рефлексируя над ними. По сути – ещё один постмодернистский текст. «Автор умер» – и кролик в шляпе! Но заслуга автора здесь скорее в остранённом осмыслении и пародийной интерпретации этих канонов. Для филолога вторая часть настолько же смешная, насколько для рядового читателя – первая.
Успех книги, действительно, продуман и не случаен. Аппарат и эрудиция учёного плюс художественная специфика творческого метода Аствацатурова дают в сумме то, что и должны были – бестселлер.
Хотя вопрос о художественности произведения – открыт. Всё-таки – ожидал большего.

Маленький контекст: книга мной читается в рамках подборки «Про Питер» на затянувшемся больничном. То есть, я читаю рандомную литературу с одним общей знаменателем.

(Чуть-чуть Питера есть, признаю. В одной из мини-глав герои идут по каналу Грибоедова. )

А книга... Ой, господи, какой позор. Автор то ли откопал свои дневники, то ли выписал события по памяти, но суть в том, что он назвал это книгой. Не мемуарами, нет, а представляете — романом! Нет ничего плохого в том, чтобы рассказывать свои воспоминания, но если это роман, то голые истории из жизни ему совершенно не подходят. Пересказав смешное и увлекательное знакомство с бывшей женой — писателем не становишься. Разве что своей автобиографии. Любого человека, связанного с миром литературы подобное смутит. Но чёт не смутило.

Забавно как автор сам превращается в отрицательных персонажей своего «романа», которые становятся популярными только из-за скандалов связанных с расизмом. Пищущих всякую фигню, но вполне уверенных и успешных. Может в этом соль, не знаю.

Начало было даже нечего, даже интересно. Потом как то и всё.


Нелепые шутки:

Автор шутит про то, что чтение книг отупляет, но делает стадо организованным.

Потом шутки про сиськи, письки, проституток и мальчиков с мальчками, друзей утонувших в унитазе, иностранных гостей университета, которые приехали ради русских девочек.

Немного о бывшей жене и зарплате преподавателя в союзе, штукатурке, неумении выбирать одежду.

Ещё про то, что родители испортили ему жизнь и карьеру творческой личности.

А медосмотры в школах ломают личность.

И вроде как шутит, но слишком надломленно, так будто и не штука это вовсе.

В целом нытьё без морали, просто нытье. Возникает ощущение, что он прожил жизнь зря. Ныл, ныл, ничего не менял, ныл, а потом осознал, что необходимо об этом всем поведать. Причём срочно.

«Последнюю стеллерову корову съел в 1908 году некий Попов с товарищами». — эта цитата есть в половине всех мини-глав, предлагаю написать отдельную книгу, чтобы закрыть гештальт.


Если любой человек припомнит все эпизоды в жизни, на которые хочется пожаловаться наверняка получится что-то такое + немножко флёра философии экзистенциализма, потерянность при смене режимов и шедевр готов. Можно в качестве референсов ещё Довлатова почитать или кого там в пример приводили.

Чем-то напоминает современных художников, которые приносят в музей обычный белый холст, который только что вытащили из упаковки. Но книга всё же не такой свободный жанр, её нельзя просто посмотреть, а надо читать. А когда читаешь там всё таки буквы и они довольно однозначно повторяют надписи на заборах. По-своему сложно будет интерпретировать...


Эх, грустно это. Жизнь, которая не кино и не книга. А так хотелось.

Во многих книгах о писательском мастерстве жирной красной нитью идет мысль, про автобиографические заметки. Проще говоря о том, что в первую очередь стоит писать о своей жизни. Мол – это именно то, в чем вы главный и единственный специалист. О том, что переживания других людей – это то, что всегда интересует читателей. И конечно же, это прекрасный способ психотерапии. Вот эта книга – как раз о подобном. Человек пишет о своей жизни. Причем пишет обо всем подряд, что приходит в его голову и о чем он хочет рассказать. И это в чем-то похоже на неудержимый поток сознания. Автор, он же герой, начинает издалека – со своего детства. Потом он переходит в свое юношество, потом опять в детство, потом следует зарисовка на тему надписей в туалетах, юмореска по Сорокину, потом…

В общем, вы, наверное, уже поняли, что автор тут гуляет по извилистым дорогам своего разума, не особенно заботясь о читателе. Совершенно не ясно, куда в очередной раз забросит нас его вдохновенное перо. Вот мы познакомились с очередным человеком из его жизни. Возможно, он сыграет какую-то роль в дальнейших событиях? Как-то повлияет на становления героя? Изменит жизнь автора? Да нет, про него просто забывают. В лучшем случае в паре предложений опишут его дальнейшую судьбу.

Это похоже на какую-то игру, в которую автор пытается сыграть на пару со своим читателем. Такой литературный аналог механического быка для родео. Очередной финт, очередная заморочка, очередное подмигивание и усмешка. Вот нам подсовывают героя и начинают рассказывать о нем какую-то историю, вероятно даже забавную. А затем перескакивают на рассуждения о продажных женщинах и теперь она, героиня новой истории. Возможно даже интересной. Потом вновь вспоминают о первом герое, о котором хотели рассказать забавную историю. Немного слов про него, и очередное ответвление. Где-то на третьей или четвертой подобной итерации можно считать героя забавной истории потерянным для читателя. Все, мы так и не узнаем, чем эта история закончилась. Вы там еще не вылетели из седла? Ну, тогда продолжим, автор нам еще не все сказал о продажных женщинах.

На самом деле, стоит отметить, что читать все это довольно легко – язык и зарисовки у автора просты и забавны. История его жизни читается весело и без особых проблем. А вот какие-то философские размышления и прочие детали слабо относящиеся к его жизни – это уже совсем другое дело. Здесь они играют суровую роль вериг, призванных как-то ограничить полет всего произведения. Они тормозят повествование, заставляют его тяжело подпрыгивать на месте и совершать прочие странные кульбиты. Самое необычное в них то, что я, прекрасно помню историю про то, как главного героя записывали в бассейн. Легко достают из памяти рассказ о том, как один из знакомых автора нес мочу в клинику. Но зато с трудом припоминаю все эти философские размышления. Помню там было что-то про надписи в туалетах и кажется, про москвичей. Но что именно там было? Уже и не вспомню. Это к вопросу о необходимости подобных заметок в этой книге.

Да, я допускаю, что взгляд мой на книгу получился достаточно однобоким. Вполне возможно, что более подкованный в классической литературе увидит здесь незаметные аллюзии и метафоры. Стилевое подражание Довлатову, Хармсу, и прочим классикам литературы. Подозреваю, что и в этих перепрыгиваниях с темы на тему тоже скрыт какой-нибудь металитературный смысл, ускользнувший от меня. Но, как я уже сказал – отдельные моменты мне понравились, над какими-то я смеялся, стиль письма мне нравился. Меня просто смущали отдельные элементы этой книги. Точнее смущало, что я их не понимаю. А заслуга это автора, или моя собственная недоработка – не в этом дело.