Осень в Петербурге

Может быть, вытаскивая прошлое на свет Божий, он переставал мучиться мыслями о нём.

Хорошо, что я прячусь... Такому, как сейчас, мне среди людей делать нечего.

«Я тебя не брошу». И бросил.

Похоже, он способен впадать в помешательство и выпадать из него с лёгкостью мухи, снующей взад-вперёд сквозь открытую форточку.

Народ знает своих врагов и не прольёт по ним ни слезинки, когда им придёт конец!

А ревнуя, мы против собственной воли принимаемся выдумывать всякого рода истории.

Нечаевщина — не мысль. Она отрицает мысль и пребывает за пределами ее. Это дух, и сам Нечаев не воплощение его, а вместилище или, вернее, человек, этим духом одержимый.

Приговор был уже вынесен, и отправленное мне письменное уведомление о нем все приближалось, переходя из рук в руки, да только я ничего о том не знал. «Радость жизни твоей позади», — вот что значилось в приговоре

— Не анархист и не нигилист, — упрямо продолжает он. — Нацепляя на него ярлыки, вы упускаете из виду то, чем он отличен от всех остальных. Он действует не во имя идей. Он действует, когда в теле его пробуждается потребность действия. Он сладострастник. Человек крайних страстей. Тело его стремится жить у черты чувственных ощущений, у черты телесного знания. Вот отчего он говорит, что «все позволено», — или мог бы это сказать, если бы не был столь равнодушен к любым попыткам выразить себя.

Сказано ведь: не будь забвения, мир быстро обратился бы в огромную библиотеку.

У нее (о толпе) нет разума , одни лишь страсти.

- То есть не будет ни праздников ни выходных?

• Будут дня, отведенные для восстановления сил.

Все равно как вешать волка за то, что он овцу съел.

Радость, восстающая, как заря! Но только на миг. И не потому, что на новое, светозарное небо вновь наплывают тучи. А просто в ту же минуту, когда поднимается во всем блеске солнце, по лику его словно бы начинает скользить иное солнце, темное, его антипод. Слово "предвестие" проплывает в сознании во всей его зловещей тягостности. Солнце встает не само для себя, но лишь для того, чтобы затмиться; радость просияла лишь для того чтобы он знал, как будет выглядеть гибель ее.

Сначала в сочинениях его, а там и в жизни стыд, похоже, утратил былую свою силу, сменившись пустым, безнравственным безволием, которого никакие крайности не страшат.