Призрак писателя

В романе “Призрак писателя” впервые появляется альтер эго Филипа Рота: Натан Цукерман — блестящий, сумасшедший, противоречивый и неподражаемый герой девяти великолепных романов Рота. В 1956 году начинается история длиной почти в полвека. Всего лишь одна ночь в чужом доме, неожиданное знакомство с загадочной красавицей Эми Беллет — и вот Цукерман, балансируя на грани реальности и вымысла, подозревает, что Эми вполне может оказаться Анной Франк… Тайна личности Эми оставляет слишком много вопросо...

Жанры

Купить эту книгу

Бумажная

570 ₽

Купить

Книга из цикла

Скованный Цукерман

Призрак писателя

Филип Рот

(76)

Цукерман освобожденный

Филип Рот

4,4

(21)

The Anatomy Lesson

Philip Roth

4,5

(2)

Пражская оргия

Филип Рот

(1)

Рейтинг LiveLib

4,0

76 оценок

5
26%
4
58%
3
14%
2
1%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 90Хотят прочитать 196

Рецензии

innashpitzberg
23 ноября 2012
Филип Рот относится к тем писателям, у которых я решила прочитать абсолютно все, написанное ими.
Ранний Рот очень отличается от Рота среднего периода, а тот Рот от Рота нынешнего. Замечательно, что мне нравится абсолютно любой Рот, и каждый его роман вызывает свой особый, но неизменный восторг.
Итак, добралась я наконец до этой полуавтобиографической серии про Цукермана, и в этой первой книге в серии из 8 романов, все еще в самом начале. Натан Цукерман - юный начинающий писатель, подрабатывающий студент-филолог, успевший уже опубликовать свой первый рассказ и познавший блеск и нищету славы. Родные, близкие, земляки не поняли и не приняли откровенной правдивости его первого литературного опыта, он расстроен, но вспоминает, что и наших с ним любимых писателей преследовала та же участь:

Hadn't Joyce, hadn't Flaubert, hadn't Thomas Wolfe, the romantic genius of my high-school reading list, all been condemned for disloyalty by those who saw themselves as slandered in their works?
Я бы еще напомнила Цукерману моего любимого Томаса Манна, но, кажется, его он любил меньше Джойса, Флобера и Вулфа.
А тут еще евреи. Его родители, многочисленные родственники и друзья семьи. Он так замечательно написал про них, с юмором, достойным самого Шолом Алейхема, а они обиделись и не поняли. Обидно.
Но надо успокоиться.

Calm down, Nathan. One at a time we are about to calm down.
И вот на Натана сваливается совершенно невероятная, по его мнению, удача. Его приглашает в гости в свой загородный дом его кумир, еврейский писатель с русской фамилией, эмигрировавший из Европы во время войны (или незадолго до, извиняюсь, эту подробность я не помню), и достигший невероятной известности. Цукерман боготворит Ленова, и мечтает повторить его судьбу.
Он едет к нему со своим саквояжем, в котором достаточно чистых листов бумаги на написание первого долгожданного романа на случай, если вдруг в дороге его посетит Муза -

easily enough paper to write the whole of my first novel if it should happen to come to me while riding back and forth on the bus
И когда его кумир в откровенном разговоре раскрывает ему технологию своего творческого процесса, Цукерман не удивлен, он ожидал нечто подобное.

Meanwhile, he was saying to me, "I turn sentences around. That's my life. I write a sentence and then I turn it around. Then I look at it and turn it around again. Then I come back in and write another sentence. Then I have tea and turn the new sentence around. Then I read the two sentences over and turn them both around. Then I lie down on my sofa and think. Then I get up and throw them out and start from the beginning."

Собственно, здесь действие романа и начинается, все, что до этого момента, было некоторым вступлением и введением с описанием действующий лиц и ситуации. И поскольку пересказывать сюжеты я не люблю, то здесь и остановлюсь, с вашего позволения, интригу (а там и это есть) раскрывать не буду.
Скажу только, что они так беседовали о жизни и литературе, что хотелось только одного - оказаться там и принять участие в беседе.
А еще Цукерман открыл там для себя рассказ Генри Джеймса, о котором я уже писала сегодня, и понял, почему три фразы из этого рассказа висят над письменным столом писателя:

After what Lonoff had been telling me all evening, I could understand why he might want these three sentences hanging over his head while beneath them he sat turning his own sentences around. "We work in the dark - we do what we have. Our doubt is our passion and our passion is our task. The rest is the madness of art." Sentiments ascribed to a story I did not know by Henry James called "The Middle Years."
P.S.
1. Прототипом Ленова считается Бернард Маламуд, один из наиболее известных американских еврейских писателей 20 века, сын иммигрантов из России.
2. В романе активно фигурирует "Дневник Анны Франк".
3. Среди многочисленных премий, которые получил Филип Рот, есть Пулитцеровская и Букеровская.
4. Мой любимый литературный критик Харольд Блум, автор знаменитого "Западного канона Харольда Блума" (список и книга), назвал четырех великих из ныне живущих американских писателей. Это Филип Рот, Томас Пинчон, Дон Делилло и Кормак Маккарти.
Читать далее
64 понравилось
1,3K
apcholkin
20 июня 2025
Цукерман, как чуткий Ситка Чарли
– Да, я тоже видал много картин жизни, – заговорил Ситка Чарли. – Не нарисованных, а таких, которые видишь своими глазами. Я смотрел на них будто через окно, как на того, кто пишет письмо. Я видел много кусков жизни – без конца, без начала, без ясного смысла.
Джек Лондон. Тропой ложных солнц

Начал читать роман на ночь. Ложусь спать, закрываю глаза, вспоминаю прочитанное, и вижу тьму (внутреннюю тьму, а не ту, что сейчас по другую сторону век, в палате хирургического отделения), и в этой внутренней тьме ворочаются стальные шары, отливая цветными оттенками и пятнами боке́. Это пестрота – но странная, блеск – но сдержанный.
Филип Рот жесток к своим персонажам. И циничен, как цинична жизнь. В этом романе цинизм выражается в таких интимных мыслях и действиях героя (роман от первого лица), о которых вслух не говорят и о которых даже неловко читать. (Некоторые называют цинизм откровенностью, а откровенность – цинизмом. Но слово «цинизм» буквально означает «подобный собаке», а собакам откровенность, конечно, не присуща.)
Роман – слоустартер. Сюжет развивается неспешно, предложения длинные, витиеватые, не понимаемые иногда и с третьего прочтения (перевод Веры Пророковой), но потом происходит одно, другое, и будто камень покатился с отлогой вершины горы: сначала катится медленно, а потом уже просто падает вниз. Автор хватает эту махину руками, пытается затормозить, пальцы соскальзывают с шершавой поверхности… Тогда он уводит повествование во флешбэк. Потом делает недопустимое – пересказывает рассказ Генри Джеймса и даже полностью цитирует финальную страницу рассказа… И всё это лыко – в строку, точнее, все эти патчи – на канву с очень хорошим рисунком.
Роман – коллаж, и какой коллаж! Всё подобрано по цветовой и смысловой гамме. И по темпу: темп рваный – как на американских горках. Ну так ведь роман и есть одна из горок бесконечного американского ландшафта, уходящего за горизонт суши, истории, мысли.
Голова трудится впотьмах и отдаёт всё, что имеет. Страсть не имеет сомнений, только цель, и умеет только забирать. «Призрак писателя» сталкивает голову и страсть. Роман о безумии жизни в нескольких контролируемых разумом головах…
Прошла выморочная ночь, наступило утро – и будто ничего не было. Только в персональной бездне каждого из четырёх персонажей, собравшихся на завтрак, сверкают фонарики пучеглазых глубоководных рыб – приманивающе-обманывающие бокé страстей и обид, пищащие ультразвуком. Это они блестели за сомкнутыми веками. За добрым завтраком возник разговор о варёном яйце – всего лишь маленький толчок в земной коре, всего лишь лёгкое движение густой чёрной воды – и вдруг рыбы ошалели и вцепились в глотку друг другу острыми, кривыми зубами.

Действие романа развивается в доме Эммануэля Лоноффа, в квадратной конструкции из четырёх персонажей. Единство места, времени, действия и квадрата. Пустив начинающего писателя Натана Цукермана в свой дом, Лонофф дал стержень для этого романа. Цукерман ухватился за стержень, который может вытащить его из полыньи неопределённости. Ну а загадочная Эми Белетт вбила в его голову необыкновенно яркие образы и фантазии.
Цукерман вспоминает еще об одном знаменитом писателе, которого видел и был взят в тенёта его обаяния, – о популярнейшем на тот момент Феликсе Абраванеле. Он тоже еврей, как и Лонофф, но моложе и уже американизированный писатель – совсем другой человеческий и писательский тип. Натан Цукерман как будто выбирает себе писательскую судьбу, глядя на эти два прекрасных образца для подражания. И, похоже, он выберет третий путь.
Важнейшая мысль романа: об ответственности писателя – и перед читателями, и перед своими близкими, и перед самим собой. Общего ответа нет: в каждом случае ответственность надо отмерять заново. Безошибочных писателей нет, но есть почти-безошибочные. В этом романе – три почти-безошибочных писателя. Два из них состоялись, третий молод и копит впечатления. Абраванель открыл Цукерману дверцы платяного шкафа, ведущего в Нарнию, в сказочный мир успеха и богатства. Лонофф открыл Цукерману Тайную комнату сомнений и исторической боли. И теперь Цукерману выбирать – быть наследником Слизерина или Гриффиндора.
«Когда вы пишите, вы не такой милый и вежливый, вы другой человек», – говорит маститый писатель молодому Цукерману.
«Пишу – или пищу?» – вот в чём вопрос.

Удивляет перевод названия романа: The Ghost Writer – «Призрак писателя». Что это значит? “Ghost writer” – это «литературный негр», но можно перевести и как «писатель-призрак». В самом романе нет никаких литературных негров, тогда кто писатель-призрак?
Провёл на этот счёт беседу с Клодом. Сначала Клод предложил такое объяснение:
– Рот мог намеренно выбрать двусмысленное название, которое отсылает к профессиональному термину “ghost writer”, но на самом деле говорит о призрачности писательского существования – о том, как писатели живут между реальностью и воображением, между жизнью и литературой. Название работает как ловушка для читателя, создавая ложные ожидания.
Это подходит: Лонофф – вполне «призрачный» человек, хозяйством занимается его жена. К концу беседы Клод предложил такое объяснение:
– Лонофф в романе – знаменитый писатель, но его популярность относится к довоенному периоду – к «короткому периоду его литературной славы». В 1956 году, когда происходят события романа, Лонофф живет в уединении. Он остается признанным мастером, но время его активной литературной деятельности и широкой известности прошло. Поэтому Лонофф в каком-то смысле стал «призрачным писателем» (the ghost writer) – тем, кто когда-то был значимой фигурой в литературе, но теперь существует в тени своих прошлых достижений. Интересно, как это контрастирует с молодым Натаном Цукерманом, который только начинает свой путь в литературе и ищет наставника в лице этого «призрака» великого прошлого.
Тоже отличное объяснение.
Но ведь в романе есть еще два «призрака» в доме Лоноффа: мелькнувшие и ушедшие Эми Белетт и сам молодой Цукерман. Эми не писатель, значит, «призраком писателя» может быть Цукерман – он появился у Лоноффа именно как призрак – всепроникающий и всевидящий, узнающий тайны старого писателя. И, судя по всему, покидающий его дом навсегда… чтобы, как оказалось, рассказать о Лоноффе кое-что ещё в своём последнем романе Exit Ghost («Призрак уходит»)! Поэтому призраков в «Призраке писателя» усмотреть можно несколько, но настоящим призраком Цукерман считает всё-таки самого Лоноффа, и много лет спустя этот призрак – уходит… А может, всё-таки Цукерман имеет в виду самого себя? В первом своём романе он пришёл, а в последнем – ушёл, на самом деле ушёл – в вечность. (Надо и его прочитать.) Но если смешать обе версии, то получается так: в названии своего первого романа Цукерман считает призраком Лоноффа, а в названии последнего – считает призраком себя. Так замыкается эстафета писателей-призраков, и в середине этой эстафеты – сам Филип Рот.
*
Некоторые заметки на память.
Насколько разнородная книга! Первая часть – психологическая проза (длинные фразы, тонкие наблюдения, неожиданные мысли рассказчика), вторая – реализм с сатирой и юмором (и пересказом целого рассказа Генри Джеймса), третья – выворачивающая мозг мелодрама (с дайджестом дневника Анны Франк), четвёртая – короткий, но яркий театральный скетч.
Каждая часть развивается как морская волна: долго бежит по поверхности вод, но вот воды мелеют, волна растёт, вздымается и обрушивается с высоты на берег, разбивается на бисер брызг, откатывается назад в изнеможении…. Ветер крепчает, волны бегут быстрее, роман ускоряется. Это выражено зримо и материально: каждая последующая часть становится всё короче и короче – 90, 60, 40, 30 страниц.
Непрерывное ветвление повествования, разные временные пласты.
Во второй части книги читаем довольно язвительную историю из семейной жизни Цукерманов – это яркая иллюстрация завершения двухтысячелетней жизни в рассеянии: уже восемь лет есть Израиль, и те, кто не уехал в Израиль, быстро теряют еврейскую самобытность и без особой рефлексии растворяются в окружающем обществе (в романе это США). Остаётся разве что фамилия. И этот перелом требует фиксации на бумаге. В статье, посвящённой стопятилетию со дня рождения Сола Беллоу (2020) Рут Вайс так охарактеризовала творческую атмосферу 1950-х в США: «В послевоенную пору евреи начинали выходить на передний план англо-американской культуры. Нью-йоркские интеллектуалы – первая возникшая на американской земле интеллигенция европейского типа, сгруппировавшаяся вокруг нескольких журналов и издательств, – понемногу завоевывали известность как писатели, мыслители, критики и профессоры».
Разговор Натана с отцом, а потом полученные им десять вопросов судьи Ваптера сначала ошарашивают очевидностью вывода: не пиши о плохих евреях, не подбрасывай дрова в голову «обычных американцев, мистера и миссис Добрых Людей, которых во всём прочем мы с тобой считаем совершенно безобидными», но у которых «мало любви к евреям». Но сорокашестилетний Филип Рот (роман издан в 1979) в лице Натана Цукермана твёрдо стоит на своём праве писать о евреях правду. Нельзя быть честным, если не писать правду. А если ты не пишешь и не говоришь всю правду – и о хорошем, и о плохом, – то кто тебе поверит? А вопросник судьи Ваптера – это лицемерие.
Эммануэль Лонофф не лучшим образом уравновесил своё творчество и свою личную жизнь. Хоуп Лонофф жалко. Об Эми Белетт исчерпывающе высказалась в финале Хоуп. Нет смысла повторять. Но интересно будет увидеть Эми Беллет в третьем романе цикла, как о том сообщают источники.
К этой рецензии подходят и такие названия:
• Писатель-фразокрут
• Кручина фраз кручёных
• Почти-безошибочный писатель
• Похотная жена писателя

Филип Рот. Фото Nancy Crampton, 1983
Читать далее
16 понравилось
91
Alenkamouse
9 марта 2026
В который раз меня одновременно восхищает и обескураживает, как Рот не то что не скрывает, но даже явно подчеркивает, выставляет на показ свою еврейскость. Он повествует сквозь призму совершенно другой культуры, где, например, юноша обязательно ищет себе духовного наставника из маститых соплеменников, ведь духовная преемственность для еврея так же важна, как и генетическая. И вот эта традиционная еврейская наглость - хуцпа - как национальная черта пронизывает все его романы. Впрочем, если честно, при написании отзывов на Рота я всегда опасаюсь обвинений в антисемитизме. Уж очень он любит читателя провоцировать и лишать надежной почвы под ногами, поднимая темы, которые и в среде евреев-то не обсуждаются, а уж у гоев и вовсе мнения по ним не спрашивают.
Здесь Рот вскрывает фундаментальный конфликт между чувством национальной принадлежности и художественной честностью. Его героя Натана Цукермана обвиняют в антисемитизме те, кто путает литературу с пропагандой, требуя любить свой народ больше, чем истину. Самый известный пример подобного же конфликта, пожалуй, случился с Ханной Арендт после ее публикаций "Эйхман в Иерусалиме" и "Истоки тоталитаризма". Рот доказывает: писатель - это не адвокат нации, а её анатом. Его задача не в том, чтобы "не выносить сор из избы", а в том, чтобы показать живого, противоречивого человека во всей его неприглядности. И в этом отказе от лакировки - высшая форма уважения к реальности.
Более того, он ведет тайный спор с самой идеей национальной исключительности. Его Натан Цукерман мечтает сбросить бремя "особого пути" и стать просто человеком среди людей. Выросший в атмосфере взаимной поддержки еврейской общины в благополучной Америке и слышавший о холокосте и погромах лишь из семейных преданий да "Дневника Анны Франк", он искренне не осознает своей инаковости. И в своей фантазии об Эми-Анне он как раз и старается преодолеть это разделение на "своих" и "чужих". Ведь если такая легенда, как Анна Франк, смогла бы оставить прошлое в прошлом, то и всему народу это под силу:

Если хотят считать исключительной, то пусть не из-за Аушвица и Бельзена, а за то, чего она с тех пор сумела достичь
Однако путь к общечеловеческому лежит через абсолютную личную изоляцию. Здесь тема конфликта с общиной сливается с темой семейного краха старого мастера Лоноффа. Перед каждым творцом рано или поздно встает выбор: быть "хорошим своим" (евреем, мужем, сыном) или быть верным искусству. Лонофф свой выбор сделал, превратив жизнь жены в служение своему гению. Его финальная фраза ("Это всё равно что жить в браке с Толстым") ставит точку в споре: Великий Писатель несовместим с человеческим теплом, он потребляет близких так же безжалостно, как и историю своего народа.
В последних строках своего письма хочу сделать реверанс тонкой иронии Рота. Он берет "скелет" классического готического романа XIX века (особняк в горах, завывание ветра за окном, пожилой отшельник и его юный гость, таинственная красавица и даже слово "призрак" в названии), но "мясо" на него наращивает из еврейского быта и американского реализма середины XX века. И детализированные карикатурные портреты знаковых американских евреев 60-х только усиливают этот парадокс.
Читать далее
7 понравилось
60