Отзывы о книге Everything Under

Доводилось ли вам встречать людей, которые склонны вести нескончаемый монолог с незнакомцами? Они подсаживаются на остановках, в транспорте или на парковых скамейках и погружают невольного собеседника в океан деталей. Им не нужно слышать ответ. Они рассказывают без конца, на одном дыхании, все, что только придет на ум: подробности завтрака, экземы у тетушки, измены начальника его жене и т.д. Их бормотание кажется безвредным, но отталкивает, напрягает и сочится неприглядными деталями.
Эта книга - будто такое бормотание. Автор топит читателя в монологе, в нескончаемом потоке фрагментов, в основном неприглядных. Его повествование нелинейно, идет урывками, будто рассказчик не в себе. Это утомляет. С другой стороны - литературный прием, как никак! И в этом что-то есть. Но лучшее, что сделала автор - не раздула объем - будь книга на 100 страниц больше и читать ее стало бы невыносимо. А так - эксперимент засчитан, не очень-то понравился, но признан достойным существования, как некоторая модель концептуальности.
Немного магического реализма даже пришлось ко двору. Если это был он. А вообще - это, наверное, современное изложение горькой сказки, где предначертанного судьбой проклятья не избежать. Я не поклонник такого, но и сожалений о полученном опыте не имею.

Или не дают, но очень хотят. И как вообще сия премиальная проза оказалась у меня в хотелках? Если мне не изменяет память - о ней упоминали Юзефович и Завозова в свете античных и мифологических сюжетов. Да и просто обложка и аннотация интригующие. Она обещают "историю Эдипа" female edition (вроде такая тоже есть - но это вообще не то). Кто не поймет этого - в конце есть прямая цитата. Восхищаюсь людьми, которые прям видят отсылки, аллюзии - Эдипа, библейские. Для меня Эдип был не настолько очевиден, скорее я видела "Телемах ищет папу" female edition. Если серьезно - что вообще здесь творится?! Что, за что, почему? Я думала, меня будет напрягать местоимение "ты" и путанный и странный поток сознания. Это оказалось не самым страшным. Какие-то девочки, притворяющиеся мальчиками, женщины, бывшие мужчинами... Все смешалось - люди, кони. Автор сплетает несколько планов, основные из которых - "река", история из прошлого матери, и "охота" - история дочери. Если она лексикограф - можно ожидать, что будет что-то, связанное со словами. Что-то эта возможность как-то совсем растрачена. Были моменты, которые зацепили взгляд - например, когда время перестает быть линейным, и происходят события, которые хотели отложить - разбивается пойманная чашка. Но это настолько мимолетно. Или огромное мифическое чудовище. А они его... И чего это было - тяжесть прошлого, груз грехов? Мне даже не хочется в это углубляться. Инцест матери и дочери... Вот постельная сцена была просто противной - какой-то внезапной, ненужной, повозились - и давай рефлексировать. Абсолютно меня не устроил язык. Он какой-то грубый, шершавый, выхолощенный - просто описания. "Она заварила кофе, налила кофе, села пить кофе". Хроники и воспоминания. Совершенно восхитительна целая страница матерных слов. Персонаж лежит и матерится просто так - да потому что может.
Да... Допускаю, что сей шедевр попал ко мне в очень неудачное время после двух книг, одна из которых хвастается ярким насыщенным сюжетом, а вторая - сочным языком и самобытными героями. Но в других обстоятельствах я бы даже читать ее не стала. Упорно не могу развидеть "инцест" Дебора Леви - Горячее молоко и Ёко Тавада - Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов . Что меня порадовало - как автор позитивно настроена к своему творению, как нахваливает его. Всем бы такой уровень уверенности.

На самом деле, чужаками в мире сделал их не собственный язык, язык лишь надстройка, в то время, как базис - образ жизни. А маргинальность не способствует социализации. То есть, жить на лодке, время от времени нанимаясь для выполнения поденной неквалифицированной работы - значит выпасть из сферы внимания государства: не платить налогов, не иметь медицинской страховки, лишить ребенка возможности посещать образовательное учреждение.

Откровенно говоря, работа Гретель в качестве лексикографа, имея в виду ее детство, весьма сомнительна. Ну или девушка немыслимый самородок, при должном внимании к развитию талантов обещавший стать гением. Примем как данность. Отправной точкой к тому, чтобы читать Дейзи Джонсон для меня стало не членство ее дебютного романа в шорте Букера, а переводчик.

Так тоже бывает. Когда круг твоего чтения обширен и разнообразен, с определенного времени начинаешь обращать внимание не только на авторов, но и на переводчиков иностранной литературы, редакторов, издательства. Перемещаясь из категории читателей в лигу книжных экспертов. Не ради дивидендов, тут их не полагается, для радости. Дмитрий Шепелев покорил меня первой прочитанной в его переводе книгой, "Подменышем" Джой Уильямс и новых его работ стараюсь не упускать из поля зрения.

Таким образом, "Сестер" Дейзи Джонсон, которые на самом деле вторая книга, прочла из-за переводчика, писательница заинтересовала тоже, потому и обратилась к ее звездному дебюту. И вот какая странность, "В самой глубине" по всему должна бы быть плохой книгой, но отчего-то получилась стоящей.

Когда автор со школярским тщанием вгоняет историю в прокрустово ложе мифа об Эдипе, совмещенном с феминистской повесткой, для остроты и пикантности приперчив "Моби Диком" - ждать хорошего, вроде бы, не приходится. И тем более удивительно, что все-таки хорошо. Тот редчайший случай, когда "сделанная" книга обретает живое дыхание, а читать по-настоящему интересно.

Ну потому что героини живые, обаятельные особым гранжевым маргинальным очарованием. Потому что подлинная жизнь, вопреки авторской воле, вознамерившейся отдолбить эдипов миф от забора до обеда, входит в историю, одушевляя ее особой витальностью. Словно бы против авторской воли, встраиваясь в историю капитана Ахава и Белого кита, изначально пущенную здесь по бордюру.

Сильная харизматичная глубоко порочная мать, обожаемая детьми. Слабого губит, сильного сминает и калечит. Наплевав на материнство, ставит превыше всего маниакальную одержимость чудовищем, скрытым в самой глубине. Даже потеря части тела не заставляет отказаться от цели, ставшей сверхценностью и смыслом жизни.

И как-то так получается, что в финале, вместо того, чтобы осудить безумную старуху, ты, читатель, испытываешь в отношении нее благоговейный трепет. Так тоже бывает, по всему должно было бы стать макулатурой, но осеняет Муза крылом - и оказывается литературой.

Чтобы не тянуть с причинами такой низкой оценки и не разводить море-океан, перейду сразу к тем сторонам этой книги, которые меня разочаровали:

1. Нелинейное повествование
Да, часто нелинейное повествование оживляет историю, но чаще всего оно выигрышнее смотрится, когда это используется эпизодично, н-р, флэшбеки для более полного знакомства с героями. На постоянке оно утомляет, по крайней мере в этой книге это работает именно так.

2. Скачкообразное повествование
В какой-то мере это продолжение первого пункта, но здесь речь о том, что подводок к перемещениям по временной линии здесь просто-напросто нет. Да, в одной главе (если это вообще можно назвать главой) события будут только в одном времени, но в целом какой-то логики в перемещениях я не отметила, не заметила.

3. Странное отношение к обозначению повествователей
Речь не про Маркуса (с ним будет "весело" где-то в середине книги, и там будут ответы в сюжете), а про то, что из-за третьего лица (он, она) и игнорирования автором имён в большинстве случаев, было не слишком легко понять, про кого вообще идёт речь. И к этому ещё добавили нелинейность, чтобы точно не усложнить всё.

4. Неприятные герои
Вроде как читатель все-таки должен сочувствовать им, понимать их и все в таком духе, но я так и не поняла, где этот режим я не включила, потому что объяснить иначе некоторое отвращение к героям я не могу.

Да и в целом формат раскрытия героев был... специфичным?.. Основной объем был дан теми проклятущими скачками, герои ничего о себе не рассказывают, максимум раскрываются в действиях, но это тоже создаёт вопросы из-за того, что все действия привязаны самим автором к прошлому героев.

5. Слабая интрига и рояли
В целом идея была действительно неплоха, но исполнение скорее разочаровало. Мифические отсылки были бесполезны, потому что были введены слишком поздно, поэтому самый яркий поворот во всем романе оказался роялем практически на пустом месте.

В общем, сплошное разочарование. Точно не рекомендую

Довольно своеобразная книга: как будто чье-то искореженное и измученное несложившимся бытием сознание пытается выговориться, сказать о себе что-то очень важное, хотя и не знает, что именно нужно говорить, чтобы хоть кто-то понял. У него это даже получается, но мир, возникающий сквозь слова, которые оно пытается подобрать, пугает даже больше, чем если бы оно молчало. В этой книге, блуждая по лабиринтам самого себя, все бесконечно и болезненно ищут кого-то, с кем связывают разрешение собственных внутренних загадок и противоречий. Несмотря на все их усилия, все трудно распутывается, образуя редкие смысловые просветы и снова погружаясь в темные заводи бессознательного. Собственно, разрешатся эти загадки или нет, по сути, даже для самих персонажей особого значения не имеет, все их действия - это просто мучительный сдвиг мотива на цель, как часто бывает в подобных книгах, но автор заставляет читателя мучительно следовать этими странными спиралями осознанности, разбираясь со всеми ветками, тупиками, воспоминаниями и словами.

Вопреки мнению автора о своем сочинении, книга вышла не «охренительная», а довольно-таки тошнотворная, смешивающая до трудноперевариваемого коктейля разнообразные людские опасения и тревоги: перевернутая эдипальность соседствует здесь с ранними детскими страхами, невротическая боязнь смерти и Ничто воплощается в переживания потери матери, бесконечные грязь и вода возвращают к ранним травмам, феминистические выкрутасы смыкаются с подавленной сексуальностью, если не асексуальностью вообще. Читать, пожалуй, даже любопытно, но трогает едва ли. Если пытаться ловить собственные ощущения при чтении, то это не ужас, не боль и не сопереживание героям, а слегка нездоровое холодновато-аналитическое любопытство, брезгливая жалость, стыд, как если бы ты застал кого-то в его приватном пространстве.

По форме одна и та же сюжетная канва воплощается в фрагментах воспоминаний и переживаний разных персонажей: Гретель, Марго-Маркус, Сара, Чарли, родители Марго, Фиона говорят о себе, бэкграундом выступает Бонак. Все не в себе. Все стремятся к целям, которых не видят. Все совершают поступки, последствия которых не в состоянии вынести. Все равнодушны друг к другу и отличаются незрелостью и нерефлексивностью чувств, что лишает их необходимой человечности.

Читать и связывать между собой разрозненные эпизоды книги довольно трудно. Сначала все персонажи возникают в ткани понимания порознь, потом, очень медленно, конструируются связи между ними, чуть позже, вспышками, проявляется вся болезненная история, которую, надеешься, автор к концу как-то «вылечит». Конечно, это ложные надежды, и сюжет, как всплыл из глубины первых страниц, так снова в нее и уходит, не оставляя по себе даже кругов на воде. Сплетенные между собой истории нескольких патологий, даже сведенные воедино, не образуют целого, как бы подтверждая, что все здоровые люди счастливы одинаково, а все больные – несчастливы по-своему.

Оригинально? – Да. Многопланово? – Да. Интересно? – Сомнительно. Заставляет задуматься? – Нет. С моей точки зрения, довольно бессмысленно олитературивать болезнь: понять ее это не помогает, внутреннее беспокойство усиливает, а сочувствия не пробуждает.

Слова. Очень много слов. Представьте, сколько слов мы произносим в день? А в неделю? А в год?
Если задуматься об этом, то может накрыть такой волной понимания оного, что можно мысленно утонуть в предложениях.

Данный роман сюрреалистичный. Он восхитительный и мерзкий одновременно. Он пугающий. Он завлекает тебя в свою историю, в эту глубоководную реку, в которой плавает Бонак, страх, и заставляет тебя покрыться мурашками с головы до пят.

Их было двое. Их всегда было двое. Мать и дочь. Сара и Гретель. А потом осталась только Гретель, одна единственная в этом огромнейшем мире. Когда она выросла, она продолжала искать свою мать, эту женщину, которая поражала её и вдохновляла, женщину, которая создала для них свой собственный, никому непонятный, язык. Морги, приюты, больницы, больницы, приюты, морги. Каждый раз по кругу и каждый раз бесполезно. Она покинула Гретель, когда той было 13 лет. Со временем память сглаживает углы, стирает некоторые фрагменты, а порой наоборот,внезапно показывает твоему мозгу то, что ты силилась забыть.

Их было двое, но потом появился Маркус.

Какой-то удивительно-наполненный и драматичный роман о человеческих судьбах, о тайнах, скрытых за семью замками, о старости, о страхах, об оглушительном одиночестве. Повествование льётся рекой, не давая тебе времени отдышаться. Оно заполняет собой все пустоты, заставляя переворачивать и переворачивать страницы, быстрее, одну за одной. Хочется заполниться этим текстом до краев.

Но потом наступает финал, завершение этого долго пути, как для читателя, так и для главной героини.

Я всё ещё жду, когда ты вернешься.

Соберись, тряпка! Напиши диалог!
По такому бреду, прости, если и писать диалог, то в стиле Джонсон. Чтобы всё было, как она любит. Без тире. Без кавычек. Без какого-либо выделения.
Давай уже хоть что-то пиши!
Не хочу я ничего писать, отстань. Ну что ты пристала, в самом деле, прилипла, как банный лист, день за днём, вечер за вечером.
И не я одна прилипла. Капитан тоже ждёт. Нехорошо подводить.
Я и не подвожу. Я прокрастинирую. Тебе не понять. И вообще книжка херовая, каких мало.
Да ладно! Давно ли ты её закрыла, если не помнишь, что там в благодарностях написано.
И помню я всё. Даже на память процитировать могу этот бред: Примерно через год после того, как я начала писать эту книгу, мой партнёр поставил мне на стол высказывание в рам ке. Там были слова, которые написала я сама, хотя редко верила в них. Вот они: «Я думаю, что эта книга получится действительно охренительной. Дэйзи Джонсон». Что, съела?
Слишком много она о себе думает. С таким диагнозом людей следует сразу в больницы класть и под замок, чтобы не буянили, заверяя всех в том, что они – поэты, они – великие…
Милая, графоманство – слишком распространённый диагноз, на всех больниц не хватит. Удивляет другое, когда их бредни расходятся так, как эта книга, громко провозглашённая бестселлером.
А чему тут удивляться. Во-первых, это американцы. Они обожают писать про «особую касту» людей на воде: никто же их не понимает, рассудок их изнемогает и т. д. и т. п.
О да. Скорая к ним не ездит, да они и не хотят.Люди земли, мол, ничего о них не знают, зато они, эти нищеброды, отребье, всё-то обо всём знают. Так хорошо знают, о да, во столько суеверий верят и мучаются от них почём зря. Будь у них деньги, они бы, конечно, не жили у воды или того хуже, на воде в своих дурацких утлых посудинах.
Будешь продолжать так же резко – обвинят в нетерпимости.
Ха, да пускай! Она же пишет про днище, такое тёмное, беспросветное днище, какое может быть в задрипанной африканской деревушке, но не в Америке же! А то, что оно в Америке – лишь усугубляет его днищность.
Днищету, я бы сказала.
Вот её самую и усугубляет. Только ведь про днище можно писать по-разному, даже у Горького На дне не всё беспросветно, все стремятся к лучшей жизни, есть какая-то мораль. А тут она пишет про несусветное, беспросветное невежество, да ещё и пытается продемонстрировать какую-то болезненную красоту этой невозможности возврата к нормальному миру. Зачем? Зачем вообще писать про днище?
Гм, гм. А ты ожидала, что книга с названием «В самой глубине» будет о чём-то другом?
И в самом деле. А помнишь, мы какой-то фильм смотрели скандинавский про женщину-детектива с малолетним ребёнком, приехавшей в ветхую деревушку разбираться, то ли кто крадёт детей, то ли что происходит с водой…
Помню, помню. Так и не досмотрели, скукотища. Странности с водой, водобоязнь вообще излюбленный мотив мистики и ужасов – возьми того же Судзуки с его «Тёмными водами».
Ну ладно, хватит. Здесь-то вся эта мишура про нелёгкую и мучительно-мистически-ужасную жизнь у воды – лишь атрибут самой истории, ведь у нашей гениальной писаки был гениальный замысел повторить избитый сюжет про царя Эдипа, только происходящий сейчас.
Гы-гы, правильно говоришь. Сейчас – ключевой момент. Представь себе, получается, что для неё сейчас отлично от тогда лишь манией смены полов.
Не понимаю, как они там сами не запутались, кто какого пола. Вся книга-то ни о чём, собственно говоря, проблемы у героев в головах, они зачем-то отчаянно стараются пережить собственные – в их представлении грешные – поступки, и вместо того, чтобы жить дальше, только и знают, что бесконечно рефлексируют об этих т.н. грехах.
Вот она, темнота! Современье бы отвергло грешность, не подавилось бы. А эти, тёмные, продолжают жить по старой морали.
Так, давай, что ли, вкратце хотя бы, расскажем, в чём суть книги, а то услышит кто наши рассуждения и уши завянут, ничего не понятно же.
Обязательно вкратце! Не длинно. Кстати в книге тоже мало что понятно. Джонсон старалась закрутить интригу, но всё, что ей удалось – это лишь искусственно разодрать сюжет на куски и перемешать их.
Так вот. Некая женщина с мутной головой, занимающаяся толкованием слов для словарей, рассказывает то о том, как она жила с матерью до 16 лет, то о том, как она искала мать, то о том, как она с ней живёт сейчас. Всё это очень дерганно и без какого-либо изящества перемешано. Потом начинаются вкрапления истории о том, как некая долбанутая Марго куда-то идёт, уйдя из дому в 16 лет в сущности без причины – а только потому, что некая соседка её, раскладчица таро, заявила ей, что та порешит своего отца, если не уйдёт из дому (вот она, ложь тёмного человека. Ну чувствуешь ты, что кто-то порешит своего отца – ну так и говори прямо, зачем остальное додумывать). В итоге она, будучи приёмной у своих родителей, порешила своего настоящего отца на первой встречной лодке, а потом прибилась ко второй встречной лодке и переспала со своей настоящей матерью, к тому времени по примеру вышеупомянутой раскладчицы таро, которая была женщиной в мужском теле, что она будет мужчиной – типа, мальчикам же легче, они не думают и не рассуждают.
Идиотский взгляд одного пола на другой. Не важно, какого на какой.
Не спорю. Так вот, поэтому она заматывала себе грудь пищевой плёнкой и не мылась месяц, и я не понимаю, как у неё не возникло опрелостей в таких условиях.
Давай я доскажу, ты со своими рассуждениями недалеко уйдёшь. Та её настоящая мать со второй встречной лодки сама была двинутая мозгами, что и передала по наследству дочери, которую младенцем, просто так, ни с того ни с сего, оставила в мусорном баке, после этого страдая и по младенцу, и по его отцу, которого же сильно любила. Поэтому вторую дочь (тоже двинутую мозгами, это у них семейное), она родила специально, чтобы воспитать её вместо той, как бы довершить неначатое, и назвала её так же, Гретель, из-за чего у бедной девочки всю жизнь подспудно жило чувство вторичности и ненужности, ведь ту, первую Гретель, мать уже не могла вернуть, а когда та явилась, слишком поздно поняла, что это её ребёнок.
Интересно они имя преобразовали: Гретель-Гретхен-Маргарет-Марго, по сути, оно то же и осталось.
Кто они? Она же, автор.
Ну кто её разберёт там, может, она тоже мужчина в женском теле. Ладно. Кстати, Гензель и Гретель – известная сказка братьев Гримм о потеряшках.
Вот только не надо сейчас аллюзии находить. Херовую книгу ничто не спасёт, никакие тропы.
Ну я скорее к тому, что она всё без разбору в свой котёл тащила. И да, мы недосказали. Та вторая Гретель – и есть рассказчица, которую её ненормальная мать бросила в 16 лет. Первая Гретель-Марго-Маркус утонула в ту же ночь, как переспала с матерью, мать в итоге повесилась, после того, как её нашла вторая Гретель, а ещё у них был свой идиотский птичий язык, и очень тупо, что Джонсон вторую Гретель исходя из этого факта сделала лексикографом.
Полагаю, что свои слова образует любой ребёнок, достаточно взять «От двух до пяти» - сколько таких интересных детских словообразований приводит Чуковский.
Взять-то можно, да проблема в другом: здесь язык не ребёнком придумывается, а матерью, дитятя же этот язык воспринимает как норму и из-за этого после, в школе, становится изгоем, а на реке, где родилась, одушевляет этими словами то, чего вообще нет и никогда не было. У них же с матерью есть этот Бонак, на котором обе помешались буквально – имечко выдумали для всех страхов.
Мораль сей басни такова: не родитесь, дети, у двинутых родителей.
По мне так замечательная мораль. А ещё лучше уточнить: не родитесь, дети, у Дэйзи Джонсон.
А ещё мораль: прекращай выбирать книги по обложке.
Вообще-то не думаю, что остальные две были хоть немногим лучше. Да и вообще почти вся серия вызывает сплошные сомнения относительно качества. А ещё надеюсь, что ты наконец-то от меня отвяжешься и дашь поспать.
Да уж теперь-то отвяжусь, с чувством выполненного долга можешь идти спать. Только как херовую книгу, херовую рецензию тоже ничто не спасёт.
Слушай, ну требовать от меня сейчас хорошую рецензию на такую книгу было бы чересчур, не находишь?!
Я и не требовала хорошую. И в отличие от самонадеянной курицы Джонсон знала, что рецензия будет уж точно не охренительная. Условием было написать «хоть что-нибудь». А теперь – публикуй, расслабься – и марш в постель!

Согласна с тем, что книга очень странная и тревожная. Но что-то в ней есть.
В самой глубине книги есть мысль. В самой глубине книги есть смысл. В самой глубине книги есть сюжет. Но нужно очень постараться, чтобы до всего этого докопаться.
Первое время казалось, что книга представляет из себя некий нереальный бред.
Дикая мешанина вызывающая в памяти книги Джоан Харрис и Вирджинии Вульф,и греческие мифы и сказки братьев Гримм, французское кино и бог знает что ещё.
Действие строится вокруг реки и напоминает замусоренную реку. Гретель с матерью когда-то жили на старой речной лодке. Но однажды мать бросила Гретель. С тех пор прошло 26 лет и Гретель ищет пропавшую мать.
Очень своеобразная книга, засасывающая читателя в свои глубины.

По мне, так это не очень удачное переложение легенды об Эдипе на современный лад, где Эдип превратился в Эдипу, а инцест носит лесбийский характер. Не обошлось тут без полного набора клише, которые я долго пыталась распробовать, но как-то все не сложилось в итоге в цельную картину. Роман получился сотканный из разноразмерных кусочкой, приправленных солью безумной матерью и перцем из не от мира сего дочери, которая 16 лет эту мать ищет. К чему вообще были приплетены лексикография и дислексия дочерей - не понимаю.

Без мистицизма при современном переложении довольно мистической легенды обойтись было нельзя, так что я внутренне подбиралась во время чтения и просто быстро прочитывала сквозь главы с предсказанием и Бонка, хотя все оставшееся повествование было не лучше. Сначала пришлось разбираться, почему героиня говорит с матерью, которую ищет в эту самую минуту, продираясь через оформление прямой речи через пень-колоду. У Сарамаго это работает, у Джонсон - не особо. Внезапно появляется вторая линия с Марго-Маркусом, которая сбежала из дома, чтобы ̶у̶б̶и̶т̶ь̶ ̶о̶т̶ц̶а̶ ̶и̶ ̶п̶е̶р̶е̶с̶п̶а̶т̶ь̶ ̶с̶ ̶м̶а̶т̶е̶р̶ь̶ю̶ избежать исполнения пророчества соседки с собственными проблемами.

Думаю, что я не люблю мистицизм, потому что авторы часто вешают на него сюжет и пытаются как-то выехать со своим вялым повествованием на телеге из сверхъестественного. А ведь если пишешь драму, то нет ничего хуже того, что может сделать человек по собственной воле, без влияния всякого нечто вроде Бонака. Если бы Джонсон все обставила как типичный роман о матери с прибамбахом, получилась бы хорошая социальная драма о взаимоотношениях матери и дочери, а тут ни странности матери не были объяснены, ни переложение мифа не удалось.

Людьми изобретательно придумано невероятное количество уловок, позволяющих всем желающим счастливо избежать - хотя бы в своей голове - необходимости отвечать за собственные действия.
Грандиозный в своей непостижимости божественный замысел. Вмешательство любых других высших сил (от вселенских гармоний до летающего макаронного монстра). Грехи отцов, ядовито пропитавшие жизни всех потомков вплоть до двадцать шестого колена. Предопределение. Фатум. Кисмет. Жребий. Судьба.
Что угодно, лишь бы свалить ответственность за собственную жизнь на кого-нибудь еще.
И абсолютными законодателями мод в сомнительной традиции перекладывания вины являются, разумеется, древние греки.
"Хочешь сделать что-то хорошо - обратись к корифеям", - подумала, вероятно, Дейзи Джонсон и, исследуя в своем романе фатализм, иллюзию контроля над собственной судьбой и что на самом деле стоит за жизненными выборами, решила оттолкнуться от всем известной древнегреческой трагедии (тащить у древних греков беспроигрышно же: во-первых, покажешься дофига мудрым и начитанным, во-вторых, я не знаю ни одной истории, которая бы не выиграла, будучи тиснутой в идеальные, тысячелетиями проверенные рамки греческой трагедии).

Тринадцатилетняя девочка и ее шальная эксцентричная мать живут в своем частном замкнутом мирке: ржавая лодка, зеленоватая река, собственный причудливый язык.
Тридцатидвухлетняя женщина пытается найти подобие шаткого мира со своей утраченной и обретенной матерью, из чьего изъеденного альцгеймером разума утекают слова и воспоминания, как молоко из расколотого кувшина.
Кто-то, убегая от невыносимой предопределенности сказанных слов, путешествует вдоль реки - без назначения, без цели, движение ради движения.
В глубине несвежих вод Темзы скрывается речной вор, берущий все, что ему хочется.
И все связано - временем, случаем, судьбой, узами прочнее, чем железные цепи.

Джонсон, выбрав в качестве основы разухабистую греческую трагедию, перекраивает ее на новый лад, ловко разбавляя тягучую неизбывность оригинального сюжета элементами магического реализма, проблемами самоидентификации, дисфункциональной семейственностью, символизмом на каждом шагу и даже почти-детективной составляющей.
Получается вполне убедительно, но как-то сумбурно и избыточно - слишком уж в романе много проблемных составляющих, отчего он делается похож на тот переперченный чили, от которого рот горит еще неделю, что готовил один из персонажей книги. Заявленные темы и мотивы не сливаются в ладненький да гармоничный хор, а сшибаются лбами и расталкивают друг друга, и по-настоящему раскрываются только 2 из них, с самыми громкими голосами и самыми острыми локтями.
И история, где вода - не в последнюю очередь символ подвижной изменчивости (личности, гендера, языка, взглядов на мир, желаний), оказывается на поверку не прохладным речным потоком, а застоявшейся, ряской подернутой гладью заводи, готовой хлынуть в читательскую глотку и заполнить легкие угрюмой безысходностью фатализма.