Алмазный мой венец

Я — один из немногих читателей, который преданно любит Валентина Катаева и считает этого писателя незаслуженно забытым и непонятым. Казалось бы, его при жизни активно издавали, он был членом Союза Писателей, постоянно встречался с читателями, после его смерти издано не одно собрание его сочинений. Но у нас нет его музея (есть литературная экспозиция в одесском музее), его книги не изучают в школьной программе. Его имени не учредили премию. А ведь это показатель общественного признания.
Между тем (а это важно), темы, которые затрагивал Катаев, не утратили актуальности. А язык, которым он говорит с читателем — правильный, красивый, русский классический язык. И ради только беседы с умным человеком, ради этого внутреннего диалога читаешь Катаева.
А Катаеву было о чем рассказать: первая мировая война, ученичество у самого Бунина, участие во врангелевском заговоре, жизнь в Одессе, высокие литературные круги, дружба с Олешей, Ильфом и Петровым (не только дружба так как Петров был его младшим братом!). Прекрасные идеи, которые воплощали другие. И создание и издание знаменитого журнала «Юность»! Катаев открыл нам Евтушенко, Вознесенского, Аксёнова.
Я обожаю его книги: «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», которую я считаю одной из лучших книг о детстве, и «Алмазный мой венец», который мышалет готов перечитывать постоянно. И который дал шанс возникнуть «Орфографии» Быкова, а одно это уже дорогого стоит.
Вот что говорит Дмитрий Быков в одной из своих лекций в цикле 100 лекций о русской литературе о «Траве забвения»: «О чем рассказывает «Трава забвения»? Формально это воспоминания о дружбе с Буниным и Маяковским. Ключевой сюжет там тем не менее не этот, а история Клавдии Зарембы, или девочки из совпартшколы. Разысканиями многих катаеведов впоследствии удалось установить, что история эта подлинная, что героем ее был некто Федоров, сын одесского мецената, который был арестован ЧК по доносу своей любовницы. Он был бывшим белым офицером, эта девушка его разоблачила, была в него влюблена и его сдала. Есть тут и внутренняя катаевская линия, конечно, потому что и Катаев был арестован в те времена, и пережил муки ожидания расстрела в одесском подвале, он знал, что расстреливали под рев грузовиков, и эта жуткая деталь отражена и в рассказе «Отец» раннем, и в «Вертере». Эта история постоянно его волновала, и он постоянно к ней возвращался, но больше всего, конечно, волновала его история вот этой самой Клавдии Зарембы, которую он выдумал, которая в реальности была совершенно не такой, но была. И действительно, Ингулов, фельетонист, который потом стал сотрудником одесской ЧК, с его помидорно-красным лицом и ироническим мясистым носом, вспоминает Катаев, похожий несколько на провинциального Аверченко, не зря стучал кулаком на тогдашних журналистов, крича: «Вот настоящая литература! Вот где Шекспир! Девушка, которая любила белого офицера и сдала его вопреки этой любви».
Мы видим, как беспощадно время. Великие люди уходят, ощущая свою ненужность в жизни. Бунинская интеллигентность, напор и мощь Маяковского, импрессионизм выдуманного героя Катаева — Рюрика Пчелкина. Всё прорастает травой забвения.
Лично мне близки и сердечны образы в книге, вкрапление прекрасных стихов.
Прочите, забыв о том, что книга написана в советскую эпоху.

Не знаю, как возможно описать удовольствие, полученное от чтения этой книги. Дело в том, что оно, это удовольствие, такое полное, такое объемное, а я в таком состоянии предпочитаю молча "вариться" у себя в голове, ведь все равно мои слова теряются в чувствах и блекнут бессильно после чтения 250 страниц текста высочайшей пробы. А это именно такой текст! Да, эта повесть - мемуары Валентина Катаева, но в них слышен не только автор, попеременно звучат голоса Ивана Бунина, Афанасия Фета, Александра Блока, Владимира Маяковского, Мандельштама, Булгакова, Олеши, Бабеля. Бунина много, Маяковского меньше, остальные редко, но все вместе – это русская литература первой половины ХХ века.

Воспоминания об Иване Бунине понравились безмерно, хочу и обязательно перечитаю не раз. В них интересно все - от личности самого Бунина, рассуждений Бунина о литературе, до описаний одесской жизни такой солнечной в начале и холодной в конце.

Катаев несомненно талантливый писатель, я ходила по его одесским улицам, я чувствовала вкус компота, который они с Буниным ели с ситным хлебом, поделив пополам, я продавала с ним родительскую мебель, когда чудом вернувшись живым из командировки в деревню и он узнал, что его отец умер, прочитав ошибочное известие о гибели сына. Революция – это страшно, но для молодых она была прекрасной! Катаев принял ее без оговорок, он ей служил, он прожил с этой верой всю свою долгую жизнь.

В Москве Катаев жил с 1922-го года. В московских воспоминаниях царит, конечно же, Маяковский. Оказывается вечер, накануне самоубийства, Владимир Маяковский провел у Валентина Катаева. Об этом вечере многие вспоминают. А вот о том, что у певца революции начались проблемы с цензурой, не знала. История с «Баней» удивила, как и покаяние за прекрасные слова в незабываемом четверостишии:

Я не читала раньше Валентина Катаева, школу опускаю, потому что совершенно не помню, что из Катаева мы изучали на уроках. Тем лучше, благодарю память за ее избирательность, впереди меня ждет еще много прекрасных открытий.

Книга замечательная! Для тех, кому нравятся такие книги. Это не полноценные мемуары, скорее обрывки воспоминаний, зарисовки. Сам автор пишет, что...

Это сочинение, по словам самого автора, "не имеет ни определённой формы, ни хронологической структуры". Рассказчик перескакивает с одного на другое, и поначалу меня это немного сбивало, как и отсутствие подлинных имён. Но это только поначалу. Кроме того, я сделала себе шпаргалку, в которую время от времени подглядывала. Но интереснее читать без шпаргалки, потому что многих "зашифрованных" действующих лиц можно угадать самим, если не лениться. Это я, лентяйка, решила облегчить себе задачу, хотя, к примеру, если знаешь,  кто написал поэму "Анна Снегина", то становится понятно, что за "королевичем" скрывается Есенин. И так далее. Не все имена были мне знакомы, вернее, я слышала об этих людях (большей частью писателях и поэтах) и даже кое-что читала, но явно маловато. Так что параллельно заполняла пробелы, обращаясь к другим источникам за дополнительной информацией.

А уж сколько стихов я перечитала одновременно с чтением книги... Ну просто невозможно не отвлекаться! Попадётся в тексте чья-то стихотворная строка и тут же начинаешь искать, кто автор (если не знаешь). А там и другие его стихи, и пошло-поехало.

Больше всего меня покорил язык повествования. Услада для глаз и для души. Вот это я понимаю — писательское мастерство!

Ну и конечно, рассказанные истории и случаи из жизни — как весёлые, так и грустные. Мы уже далеко ушли от того времени, о котором идёт речь в книге. Для нас это — история, странички в учебнике. А ведь какое интересное и одновременно страшное было время. А какие имена! Мы привыкли воспринимать их как признанных творцов, столпов литературы и поэзии, как классиков или даже как памятники, а тогда... Тогда это были совсем молодые люди, в большинстве своём почти мальчишки — талантливые, дерзкие, весёлые, бесшабашные, почти нищие.  Они влюблялись и расставались с любимыми, ссорились друг с другом, спорили, читали друг другу свои сочинения. Они перебивались случайными заработками, часто голодали, пили водку, играли в казино... Всё как у всех в молодости. Они в этой книге — живые! Не памятники, но люди. Со своими достоинствами и недостатками, слабостями и странностями.

Очень явственно чувствуется, что автор грустит об ушедшей молодости, о своих друзьях (большинства из которых на момент написания книги уже не было на свете), о тех удивительных временах, когда для них всё  только начиналось. Прекрасная книга, я очень рада нашей с ней встрече.

А что касается заголовка рецензии, то это тоже отсюда:

Вообще, цитировать тут можно бесконечно. Готовых афоризмов и просто словесных красивостей здесь хоть отбавляй.

Прекрасная книга, читайте и наслаждайтесь. Хотя бы самим текстом и рассказанными историями, можно даже без привязки к реальным людям, если не хочется заморачиваться со всеми этими именами и персоналиями. Но лучше, конечно, с ними, так гораздо интереснее.

Два человека учили Валентина Катаева видеть мир. Мир был разный, у каждого свой взгляд.

Бунин и Маяковский. Маяковский и Бунин.
Что у них общего?
Пожалуй, ничего, кроме возможности смотреть на окружающую жизнь беспощадно зоркими глазами и давать совершенно точное словесное выражение, быть художником слова с неистощимой фантазией.

Маяковский и Бунин. Бунин и Маяковский.
Что у них общего?
Пожалуй, ничего, кроме главного объединяющего – таланта.

Очень хорошая книга. Как назвать, к какому жанру ее отнести? Затрудняюсь с ответом. Сам Катаев признается, что не смог найти ей точное определение:

Бог с ним, с определением. Это было любопытно. Советую.

• Алмазный мой венец

Самое сложное – начать. В моем бумажном издании нет сносок. А я впервые нуждаюсь в них так остро, что скачала текст с полным комментарием, ведь без него я была слепа в своем чтении этих строчек... «Не роман, не рассказ, не повесть, не поэма, не воспоминания, не мемуары, не лирический дневник»…
Кажется я ничего не знаю о литературе (что не удивительно «Я знаю, что ничего не знаю», но в целом неприятно). Самостоятельно я сняла маску только с одной личности. Для остальных воспользовалась уже готовым перечнем. На страницах катаевских воспоминаний столько отсылок и цитат, аллюзий и прямых высказываний, что читать ТАКОЕ без комментариев просто неприлично! Мне хотелось исписать пометками каждую страницу своей хрустящей белизной книги.

Катаев потрясающе точно описывает ощущения забытых строк.

Так и я, читая строчки про меняющуюся Москву, мучительно пыталась вспомнить. Мысль, чья тень на мгновение промелькнула в моем мозгу... «Спроси любого на Тверском бульваре»... О, всё-таки вспомнила! Москва Булгакова: вечная стройка. Всё перекраивается и перекраивается, на новый лад, на это каждый горазд. И вот Катаев думает о ступеньках собора, а я читаю о бассейне и понимаю, что он мне знаком – ведь он изображён в детективах серии Черный котёнок. И получается что этот бассейн для меня привычнее, чем Катаеву. Ведь я человек уже другой эпохи.

В процессе чтения ты очень много думаешь. И ругаешься на себя за то, что оставила, отодвинула этот роман-воспоминание на конец месяца, когда нужно дочитать за три дня. Ведь оказывается им хочется насладиться! Вчитаться в каждую строчку, расшифровать каждую отсылку, запомнить персонажей не их позывными, а настоящими именами, исчёркать в очередной раз слова, слова, слова...
Москва долго казалась мне чужой. Я мечтала о Петербурге, грезила им, гуляла по бесконечным садам и музеям. Солнце мгновенно сменялось дождём... Но это был летний Питер. С его невыносимыми белыми ночами, с ногами, которые я стирала день за днём, потому что красота обуви важнее удобства. А потом со мной случилась осенняя Москва. Дважды. Золотая. Пахнущая мокрой листвой и метро. И сейчас, читая про катаевские впечатления от Москвы, я скучаю по этому вечнободрствующему городу.

Командор и королевич, щелкунчик и птицелов, ключик, вьюн, синеглазов... Стихи, СТИХИ, С Т И Х И. Катаев приводит тексты вольно, не проверяя их точность по книгам, ведь так гораздо жизненнее. Хотя я вот слукавлю, если скажу, что не пошла на Культура.ру читать полные версии.

• Трава забвенья

Вторая повесть далась мне тяжелее.

Мы знаем Бунина как вечного деда - циничного, ворчливого, предельно токсичного в своей оценке чужого творчества. Но вот перед нами его отношения с Валей Катаевым... Будущий поэт и писатель поймал момент и навсегда запечатлел его в памяти. Оказывается и Иван Алексеевич может быть мягким, близким, своим.

Очень много места здесь уделено ученичеству Катаева. Его воспоминаниям о встречах с Буниным, о правках к своим стихам, рассказам... Как зародилась их большая и долгая дружба. И лично мне трудно представить, что автор классических советских повестей Белеет парус одинокий и Сын полка дружил с Маяковским, Багрицким, Мандельштамом... Что эпохи соединялись, сменяли друг друга. Но я верю, что творчество - важнейшее связующим звено между людьми.

Часть про Маяковского конечно же ранила меня. В очередной раз переживая смерть любимого поэта, читаю воспоминания Катаева. Мне не нужно ничего визуализировать, всё уже давно в моём подсознании: фото Маяка на круглом стуле, его дорожная ванна, театральные репетиции с Мейерхольдом, каракулевая шапка... Я видела эти кадры и предметы множество раз. Если интересно, загляните в подборку.

Мне только безумно грустно читать эти строки:

Чем больше я читаю произведения Валентина Катаева, написанные в изобретенном им самим стиле «мовизма», тем больше они мне нравятся.
Вероятно, в силу того, что мемуары не входят в число моих любимых жанров и редко доставляют мне удовольствие, – мовизм Катаева, в его соединении истинных происшествий со свободным полетом фантазии, в его замене хронологической связи связью ассоциативной, пришелся как нельзя кстати.

Потому у меня и не возникло недоумения, почему Катаев в своей книге избегает подлинных имен, наводит, что называется тень на то, где ее быть не должно и где все и так ясно.
Конечно, не узнать Маяковского, Есенина, Булгакова просто невозможно. Тем не менее, есть образы, не поддавшиеся лично мне для опознания. Все зависит от того, насколько были известны ранее биография и творчество того или иного персонажа этой книги.
Кроме того, такое раскрытие сюжета, такая подача материала, когда приходится через обилие подробностей и мелочей искать разгадки и постепенно узнавать человека, мне интересна.

Книга прекрасна в своей атмосфере, в воссоздании ушедшего прошлого, когда все плохое или забывается, или не стоит внимания, или уже и не кажется таким плохим. Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…(с)

В "Траве забвения" я открыл совершенно нового, неизвестного для меня Катаева. Я знал его только как автора "Белеет парус одинокий", "Хуторок в степи" , "Сын полка", "Время вперед", которые прочитал еще в подростковом возрасте и в последующем особенно им не интересовался. Здесь же я узнал, что он начинал с поэзии и был любимым учеником Бунина, который сыграл большую роль в становлении Катаева как поэта и прозаика, но не смог изменить его отношения к Революции. Необычна сама форма написания этих воспоминаний. С такой я встретился впервые. Это не связанное единое повествование, а извлекаемые из памяти запечатлевшиеся там события о себе, о времени, которые автор откровенно изложил на бумаге. Очень много Катаев пишет о Бунине, его не простом характере и отношении к происходивших в России революционных событиях,поэтическом творчестве Бунина, приводит его отзывы о русских поэтах и писателях. Запоминается место, где Катаев рассказывает со слов жены Бунина о его последних днях жизни и смерти, а также о посещении могилы писателя в Париже. Значительное место занимают воспоминания о Маяковском, которые заканчиваются последним вечером перед самоубийством поэта. После прочтения отрывков из стихов как Катаева, так и Бунина захотелось найти и прочитать их полностью.

Атмосферное произведение, в котором сплелись прогулки по Москве, Италии, Франции — по творческой памяти, в которой рассуждения как про вечность в разных ипостасях, так и про родное и бытовое для писателя. Трогательно с прозвищами: есть объяснение, что это забота о читателе, а может также лишний раз показывает, как можно видеть иначе знаменитых поэтов, какой конкретно образ возникает в голове автора.

Интересно и трагично о прототипе Остапа Бендера, и вообще любопытна была сюжетная линия с произведением "12 стульев", об утраченной любви Ю. К. Олеши, о чтении С. А. Есениным "Чёрного человека"

Слёзы текли по щекам королевича, когда он произносил слово «чёрный» не через «ё», а через «о» — чорный, чорный, чорный, хотя это «о» было как бы разбавлено мучительно тягучим «ё».

Чорный, чорный, чорный.

Что делало это слово еще более ужасным. Это был какой-то страшный, адский вариант пушкинского.
"...воспоминания безмолвно предо мной свой длинный развивают свиток; и с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю и горько жалуюсь и горько слезы лью, но строк печальных не смываю"

о сближении с М. А. Булгаковым благодаря Н. В. Гоголю и Э. Гофману.

Любопытны были примечания о писательской практике того времени:

Перечитываю написанное. Мало у меня глаголов. Вот в чем беда. Существительное — это изображение. Глагол — действие. По соотношению количества существительных с количеством глаголов можно судить о качестве прозы. В хорошей прозе изобразительное и повествовательное уравновешено. Боюсь, что я злоупотребляю существительными и прилагательными.

Существительное, впрочем, включает в себя часто и эпитет. К слову «бриллиант», например, не надо придавать слово «сверкающий». Оно уже заключено в самом существительном.

Излишества изображений — болезнь века, мовизм. Почти всегда в хорошей современной прозе изобразительное превышает повествовательное. Нас окружает больше предметов, чем это необходимо для существования.

Писатели восемнадцатого века — да и семнадцатого — были в основном повествователи. Девятнадцатый век украсил голые ветки повествования цветными изображениями.

Наш век — победа изображения над повествованием. Изображение присвоили себе таланты и гении, оставив повествование остальным.

Метафора стала богом, которому мы поклоняемся. В этом есть что-то языческое. Мы стали язычниками. Наш бог — материя... Вещество...

Но не пора ли вернуться к повествованию, сделав его носителем великих идей? Несколько раз я пытался это сделать. Увы! Я слишком заражен прекрасным недугом мною же выдуманного мовизма.

Ведь даже Библия сплошь повествовательна. Она ничего не изображает. Библейские изображения появляются в воображении читателя из голых ветвей повествования. Повествование каким-то необъяснимым образом вызывает картину, портрет. В Библии
не описана внешность Каина. Но я его вижу как живого.

Единственно, что меня утешает — это Гомер, который был великим изобразителем, изображение у него несет службу повествования. Он даже эмпиричен, как и подобает подлинному мовисту: что увидел, то и нарисовал, но стараясь вылизать свою картину.

и что такое флоберизм

Понравилась выписка, в которой упомянуты И. П. Павлов и З. Фрейд

Красив финал, хоть немного и страшен)

Хорошая книга. От неё веет какой-то светлой грустью. Времена меняются, люди уходят... Уходят безвозвратно, потому что всё меньше живых свидетелей той эпохи, эпохи, когда люди верили в светлое будущее и отдавали себя без остатка ради этого будущего.
Местами, кажется, автор не очень уважительно отзывается о коллегах по цеху, но надо учитывать, что писалось это уже в преклонном возрасте, когда на жизнь смотришь совсем по-другому. Возможно, где-то присутствует художественный вымысел, но это не мешает окунуться в атмосферу прошлого, а наоборот, помогает.