Алмазный мой венец

Изданная в "Новом мире" в 1967 году, была "Трава..." чем-то новым и необычным в творчестве Катаева . Сам он, писавший в стиле соцреализма, назвал этот стиль "мовизмом", "плохим письмом".
Лукавил, понятное дело. Да и отрывистость, отсутствие структуры и явной последовательности вовсе не его заслуга. Сразу вспомнился Василий Васильевич Розанов и его Опавшие листья .
Было ли это поиском новых форм, переоценкой долгих лет работы, перестройкой и переналадкой под ветром перемен...все возможно. Формально эта автобиографическая повесть рассказывала о становлении будущего писателя, о влиянии двух таких великих, и таких диаметрально противоположных поэтов как Бунин и Маяковский. На самом деле это была осторожная, завуалированная исповедь, в надежде на понимание, а возможно на оправдание. Был Валентин Катаев весьма не простым человеком, активно "гребущим по течению" времени и политики.

Москва 20-х и не названные подлинными именами герои, изображённые без всякой претензии на объективность - так как виделось ему... и так, что у критиков и читателей возникает справедливый упрек в искажении и предвзятости, в косности оценок и все той же руководящей роли, впитанной и ставшей уже естественной и неотделимой. Герой и дитя своей эпохи. Прикрывшийся предупреждением не воспринимать повесть как мемуары.
И в то же время грусть, что так понятна, когда оглядываешься на прожитое. Отточенность фраз, много изыска, блеска формы, виртуозности. И искренне сожаление о невозвратном - о молодости, о революции, о жизни как таковой. Весьма эмоционально и реалистично, выбранной и привязанной деталью, пепельницей с золотой чашечкой...теперь уже выгоревшей, почерневшей.
Эта "Трава..." горькое размышление о быстротечности времени, о забвении, о вечности, прорастающей той самой травой. О сожалении, я надеюсь.

И нет у меня желания заканчивать минорной нотой Катаева. Пусть будет ещё о Бунине;)
О слишком заумных текстах:

По сей день остается живой — можно открыть навскидку и читать с любого места. И откуда в поздней прозе Катаева столько обаяния и жизненной силы? Чем вообще интересен поздний Катаев?

️В возрасте, когда принято впадать в маразм либо бесконечно самоповторяться, у почтенного литератора открылось второе дыхание, и он не просто раскрепостился и отбросил свои же собственные стандарты — он полностью сменил стиль. Назвал этот стиль «мовизм» от французского mauvais — плохой. Мол, хорошо писать все умеют, а вы попробуйте-ка плохо!

️На самом деле это было легко и блестяще. Необычная форма, бессюжетность, точнее, поток сюжетов и ассоциаций. Свободный полет фантазии.
А вместо тяжеловесных мемуаров — роман-загадка, роман с ключом, где представлена в лицах вся русская литература начала XX века. Но это не мариенгофовский «Роман без вранья», это совсем другой жанр. Напомню: когда пишется «Алмазный мой венец», автору 80.

️Авантюрист, шутник, генератор идей, играет с читателем. Водит за нос. Все действующие лица зашифрованы под прозвищами, которые пишутся к тому же с маленькой буквы. И если «командора» и «королевича» можно узнать без труда, то над некоторыми персонажами придется поломать голову. То есть в доцифровую, бумажную эпоху действительно приходилось ломать, полагаясь на собственный кругозор и его расширение. Но и сейчас необязательно кидаться в википедию, где всё выложено на блюде, можно получить удовольствие от расшифровки и собственного поиска.

️А еще эта книга воскресила малоизвестных, но превосходных поэтов вроде Кессельмана, о которых я иначе могла бы не узнать.

До чего же она все-таки хороша, одесская, или южнорусская литературная школа! Жаль, что в самой Одессе так и не довелось побывать.

С одной стороны - очень оригинальное и самобытное произведение, автор намеренно, дабы сохранить художественную ценность и отдалиться от мемуаров, замаскировал имена героев, увековечив тем не менее современников, которых считал достойными тому.
Я не знаю, достоверно ли все упомянутое в тексте, насколько субъективно и искажено, ведь, помнится, в тексте можно найти ничем не подтвержденные эпизоды.

С другой стороны, должна признаться, я пока не созрела к настолько глубокому анализу литературы, чтоб изучать личности писателей (слишком уж сильны мои опасения того, что те или иные факты жизни автора омрачат или вовсе перечеркнут дары его таланта), поэтому книга мне далась скрипя. Хоть я и с восторгом отношусь к некоторым упомянутым в книге писателям - однако нельзя сказать, что я с упоением не могла оторваться от текста.

Тем не менее, книга достойна внимания. Где же еще можно найти призму восприятия одних великих творческих деятелей - другим?). Безупречный слог, языковая краткость, живая образность, и (для меня главное)- ценность воспоминаний и литературы - все, что так ищешь от времени с книгой.

В мир поэтов XX века я ушла с головой во время пандемии. Но воспоминания Одоевцевой, Гумилева, Ахматовой, любимого Чуковского…все они вращались вокруг Петрограда/Ленинграда. Москвичи залетали в холодный, голодный круг поэтов-интеллигентов как вспышка. Немного Маяковского, немного Мандельштама, Есенин не мелькал и вовсе. Поэтому книга Катаева открыла мне дверь в совершенно новый мир. И он отличен от петербургского, но в то же время схож. Схож болью, которая выпала на долю каждого.

Роман-загадка Катаева не привязан к датам, поэтому сложно ориентироваться, когда тебя настигнет боль. Случайные временные зарубки слишком болезненные, чтобы заострять на них внимание. Разбитое сердце Олеши, бегство Хлебникова, самоубийство Есенина, последняя точка Маяковского. Воспоминания автора разрознены. Мгновение и они бегут вперед слишком быстро. Секунда и вас отбрасывает назад. Во время когда все еще живы, горят и несут свет.

Я проходила мимо дачи Катаева в Переделкино. Тогда он был для меня просто автором детских сказок. Я не знала о его жизни, карьере, друзьях. Не знала, что любимый Мандельштам пытался работать с ним в тандеме, не знала, что Олеша был его другом, не знала, что он был вдохновителем Ильфа и Петрова. Это была просто дача, которую, в отличии от дач Пастернака и Чуковского, не смогли превратить в музей. Она была, но никак мне не откликалась. И от этого нестерпимо захотелось снова туда вернуться. Частично роман был написан именно там. А я слишком привязываюсь к таким вещам.

Я всегда все знала о ключике. В детстве его Тибул был моим идеалом мужчины. Я искренне любила щелкунчика, потому что щелкунчик это про “век-волкодав” и этим сказано все. Я смотрела на Командора глазами Чуковского и Репина (я все еще пропускаю дневниковые записи К.И. за 30-ый год, потому что уход Командора его раздавил и почти уничтожил, совпал со смертью младшей дочери и конфликтом с Крупской). Я не понимала огромной любви учителя литературы к трагической жизни королевича. Но я ничего не знала о сестре синеглазого, о птицелове, о колченогом, о прототипе Остапа Бендера, о конфликте королевича и мулата.

Я знала только то, что все они уже мертвы. И это самое грустное в таких историях. Но Катаев своим способом увековечил их. И заставил меня плакать. Почти сразу. Просто назвав Мандельштама полусумасшедшим щелкунчиком.

Все стихи, которые были процитированы в книге автор писал по памяти. Поэтому очень часто извиняется за неточность. Я каждый раз прощала, потому что восхищалась этим. Я не умею запоминать стихи. Но после прочтения, взяв в руки томик стихов Багрицкого, я попыталась оставить в своей памяти:

Писатель Валентин Катаев почти в 70 лет придумал новый литературный стиль, «мовизм», от французского mauvais – плохо. Нам сейчас сложно понять, что в нем плохого, но в 1965 году в СССР он, по-видимому, казался вполне себе экстравагантным. Его суть – в легкости изложения материала, его неструктурированности, и в определенной слегка циничной интонации автора, которому уже «все можно» и который может быть с нами полностью откровенным. Так написана биографическая повесть «Трава забвения». И скажу сразу, по ходу чтения у меня появились очень серьезные сомнения в ее биографичности. Точнее, в честности автора. Текст можно разделить на три части: рассказ о Бунине (до революции), рассказ о приключениях Рюрика Пчелкина (творческий псевдоним Катаева во время гражданской войны) и рассказ о Маяковском (конец 20-х гг.).

1. Первая часть посвящена Ивану Бунину, известному в начале века, в основном, в качестве поэта. Молодой Катаев приходит с замирающим сердцем на одесскую дачу Бунина, комкая в руках первые стихи, а потом становится главным учеником мэтра. Наверное, именно в рассказе о Бунине мовизм Катаева проявляется с особой силой. Он не забывает дважды сказать, что цвет лица Бунина - геморроидальный, акцентировать внимание на том, каким же Бунин был, по сути, злым стариком: как он набрасывается на все новое, на Блока с поэмой «Двенадцать», на футуристов, на Скрябина. Какого он был мнения обо всех современных ему писателях, этих декадентах, мистиках и певцах новой социальности. Вообще, Катаев очень хорошо показывает драму большого художника, которого мало читают, которого не понимает публика, который со всем своим литературным мастерством остается ненужным.

«В самом деле: широкому кругу читателей он был мало заметен среди шумной толпы – как он с горечью выразился – «литературного базара». Его затмевали звезды первой величины, чьи имена были на устах у всех: Короленко, Куприн, Горький, Леонид Андреев, Мережковский, Федор Сологуб – и множество других «властителей дум»… Он не был властителем дум». Потому что писал в старой манере, не делал дешевых литературных скандалов.

Для Бунина, который наравне с собой признавал только писателя Льва Толстого, Горький и Короленко были не художниками, а публицистами, поэты Бальмонт, Брюсов, Белый – не более чем московская доморощенная декадентщина, «помесь французского с нижегородским», Ахматова – провинциальная барышня, попавшая в столицу; Александр Блок – выдуманная, книжная немецкая поэзия; а футуристы – просто уголовные типы, беглые каторжники…

Но вот интересно, Бунин говорил, что эти мелкие писатели прославились лишь своими литературными скандалами, эпатажем, и глубоко презирал скандалы и эпатаж, а потом сам стал известен широкой публике благодаря эротическому сборнику «Темные аллеи». Много позже, конечно, но факт. В этом он очень похож на другого профессора-эмигранта Набокова, которого так же никто бы не знал (литературоведы не в счет), если бы не педофильская «Лолита». Бедные профессора, на что им приходится идти, чтобы впихнуть свой безупречный аристократический стиль в вечность.

Да, но вернусь к мовизму, Катаев вспоминает, как Бунин неприятно кушал котлетки, и борода его прыгала, про его ворчание и брюзжание, и эти описания противны, хотя после современных биографий, где только ленивый автор не пляшет на могиле своего гениального героя, это не кажется чем-то шокирующем. Но кроме котлеток, Катаев дает нам невероятно тонкий анализ поэзии Бунина, рассказывает о том, как меняется интонация его стихов в 10-е годы, как мучительно Бунин переживает слом старого дворянского мира. И это дорогого стоит.

И последнее, Катаев в конце книги рассказывает о визите в жалкую эмигрантскую квартиру Бунина в Париже уже после его смерти, о разговорах с женой Верой Николаевной, и делает обобщение, которое не приходило мне в голову. Он говорит, что нобелевская премия, полученная Буниным в 1933 году, была как будто издевкой, иронией судьбы. Бунина плохо читали до революции и совсем не читали после нее, когда Бунин жил в эмиграции. Тиражи его книг в Европе не превышали 500-800 экземпляров. Нобелевская премия стала свидетельством исторического поражения. Бедный Бунин. Его тексты вернулись в Россию в 60-х гг., он стал кумиром интеллигенции, но что профессору до этого?!

2. Вторая часть Катаевской книги посвящена его жизни во время гражданской войны. И, мне кажется, что эта часть – полный фальшак. От первого до последнего слова.

В 1926 году в московском издательстве с названием «Современный проблемы» вышла книжка «Писатели», сборник автобиографий современных прозаиков. Книжка интересна тем, что все авторы в ней писали, что хотели, никто еще не боялся репрессий. Катаев там, в частности, пишет: «Гражданская война 1918-1920 гг. на Украине замотала меня в доску, швыряя от белых к красным, из контрразведки в чрезвычайку». После этого все истории про краснознаменного молодого журналиста Пчелкина вызывают только улыбку, но в этой части «Травы забвения» интересно другое: история про девушку из совпартшколы.

История простая. Жила-была девушка с длинными ногами, бегала в матроске, читала Короленко. Прогремела революция. Девушка повзрослела и счастливая вошла в новую жизнь, как домой. Она была смуглой красавицей и училась в совпартшколе. Готовилась поступать в Киевский. И вот на поэтических чтениях она познакомилась с симпатичным парнем, который оказался белой контрой. Парень влюбился в девушку и разболтал ей планы мятежа. Девушка отправилась в отдел ЧК и все рассказала, ей поручили вести это дело и поблагодарили за бдительность. И она, стиснув зубы, вела. Только одного не сказала девушка следователям, как сильно она влюбилась в этого «синеглазенького». Когда белая контра наконец подготовила мятеж, девушка из совпартшколы выполнила свой долг, а парня расстреляли. Но она всю жизнь, до самой смерти, продолжала его любить. Вот такая история. Катаев говорит, что вот это и есть великая революционная драма, говорит, что всегда мечтал написать роман о девушке из совпартшколы, но никак не мог. И знаете, что-то мне подсказывает, что это такой же фальшак и развесистая клюква, как похождения Пчелкина.

3. Третья часть катаевской книги посвящена поэту Маяковскому. Это самая грустная часть. Катаев рассказывает о последних месяцах поэта, какой он был славный и какой несчастный. Рассказывает несколько интересных литературных анекдотов, как, например, Маяковский отправился к Блоку подписывать томик стихов для истеричной Лилечки Брик, а Блок провозгласил это исторической встречей старого с новым, уходящего символизма с приходящим ему на смену футуризмом. Про встречу Маяковского с Мандельштамом в бакалейном отделе магазина.

Но в этой части самое ценное, как и в первой, – поэзия. Катаев цитирует Маяковского, пытаясь понять, что же он из себя представлял, какой же основной нерв его поэзии, чего же он хотел сказать…

В последний вечер Маяковский целует Катаева своими лошадиными губами, первый раз говорит ему «ты» и уходит, а утром все узнают, что Маяковский застрелился.

Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят –
что ж?!
По родной стране
пройду стороной,
как проходит
косой дождь.

Почему-то все исторические события происходят при активном участии Катаева. Может быть, он врет, а, может быть, время такое было, много исторических событий. Этим и прекрасна книга. Много событий, много стихов, много мовизма. Грустно и торжественно, как в стихах Мандельштама, которые любил цитировать Маяковский:

Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

В последние дни горячо обсуждаем здесь вопросы цензуры, пропаганды, свободы слова в художественной литературе советского периода. А тут вот как раз попалась эта книга. Вообще Катаева я всегда считал одним из образцов советской пропаганды. Сам не знаю почему. Читал вошедшие в школьную программу "Белеет парус одинокий" и "Сын полка", которые , к слову сказать, мне понравились. Вот, пожалуй и все. Но все равно с некоторой опаской относился к писателю, заслужившему за свой труд звезду героя соцтруда и целый иконостас орденов. ( кстати я тут глянул перечень Героев соцтруда среди писателей и был в общем то приятно удивлен. Но это отдельная тема).

Я бы уже, наверное, и не открыл бы его книги, но вот эта мне периодически попадалась здесь на глаза с хорошими отзывами. И вот звезды сошлись, и я начал слушать аудиоверсию этой книги. Аудио очень старое и плохого качества, но книга захватила и не отпускала. Не дослушав даже до конца, я заказал бумажный вариант. В этой книге много стихов, которые автор смакует, а это надо видеть и перечитывать. Подбешивало еще то, что все герои идут под кличками и приходилось постоянно обращаться к интернету( на бумажном варианте соответственно будет лежать и расшифровка персонажей) А среди персонажей - едва ли не все известные писатели и поэты начала века -Есенин, Маяковский, Олеша , Пастернак, Бабель, Мандельштам  и многие другие. Но это вовсе не мемуары и не нонфикшн. Этой книгой Катаев открыл новое литературное направление - "Мовизм". Что это такое? Я тут тоже погуглил и нашел публикацию в "Новом мире". О Катаеве и "мовизме". Не удержусь и вставлю сюда два абзаца:

Полвека назад Валентин Катаев (1897 — 1986) отказался он принципов соцреализма в пользу изобретенной им на старости лет эстетической доктрины, став родоначальником и единственным представителем литературного направления «мовизм» (от французского mauvais — «дурно, плохо»). Эта шутка одного из зубров советской литературы только с виду была незатейлива, однако по существу означала «смену вех» и являлась актом художественного неповиновения. Дескать, когда все пишут хорошо и правильно, знаменатель увеличивается и дробь мельчает, поэтому писать еще лучше бесперспективно — это массовое производство, а не творчество. Шанс обрести читателя получит тот, кто отважится писать не лучше, а иначе — отсюда катаевский «мовизм». Ничего особо революционного в нем не было, лишь возвращение к истокам — к смыслу и свободе творчества.

После десятилетий принуждения писателей к соцреализму, за чем зорко следили фанатики и церберы режима, иных не стало, а остальные разучились писать «плохо» — то есть иначе. Беда эта прошлась и по таким прирожденным художникам слова, как Платонов, Зощенко и Заболоцкий, например. Но были и другие, которые попытались «перевоевать войну» (по выражению Симонова, как-никак издавшего «Мастера и Маргариту»). Пастернак написал «плохой» роман и поплатился за это; Эренбург сочинил крамольные мемуары, одобренные Хрущевым и подзабытые ныне; Катаев возглавил «оттепельный» журнал «Юность», провозгласил мовизм в литературе и пользовался в коридорах власти негласной поддержкой Суслова (этого советского Победоносцева). Даже признание в белогвардейском прошлом в конце жизни Катаеву сошло с рук и возмутило разве что не ставшего еще генсеком Андропова, накатавшего «телегу» в ЦК.

стиль действительно интересный: тут и живописное описание природы, городов; тут и люди на фоне исторических событий; тут и поэзия с философией.

А еще он вместе с Зощенко воевал на фронте Первой мировой на моей родине и оставил об этих местах свои путевые заметки, кои я с большим удовольствием прочитаю, вместе с набравшимися уже в хотелки другими его книгами. Такие дела

Ну, очень необычная книга и хотя сам автор просит не считать ее мемуарами, а имена и фамилии современников, о ком будет вспоминать, не называет, дав каждому прозвище и таким образом зашифровав героя, но все же, произведение считается автобиографическим, все персонажи реальны. О себе рассказчик напишет немного, все больше о друзьях-соратниках. Читала и заметила, что пытаюсь разгадать кроссворд, загаданный Катаевым, параллельно делала пометки и хочу предоставить вашему вниманию.

Это в 1978-м году, когда была написана книга, если плохо знаком с творчеством русских советских классиков можно было ломать голову, кто скрывается под Ключиком или кто такой Синеглазый, в наш информационный век все решается намного проще. Одни персонажи расшифровывались очень легко, достаточно упоминание героя Тибула или же название романа "Белая гвардия", а порой само прозвище выдавало того, о ком идет речь, указывало на известное произведение, положение в среде писателей, привычки, пристрастия. Например, Конармеец или же Командор. Над некоторыми загадками пришлось потрудиться, не столь хорошо я знаю поэзию в целом и советскую в частности.

Фамилий много, есть известные и совсем забытые. К моменту написания повести, по признанию самого автора, все они уже покинули этот бренный мир, ушли туда, откуда не возвращаются. Валентин Катаев пережил многих, был обласкан властью и в отличии от целого ряда своих соратников избежал репрессий, а ведь, учитывая его биографию, привлечь было за что. Но разве подобное может умалять талант писателя? До чего же легкий и красивый язык у писателя, читать - одно удовольствие.

Ну, и обещанный кроссворд. Для него я выбрала далеко не все фамилии, только те, что чаще встречаются и удалось разгадать, некоторые только после того, как нашла стихи в интернете. Расшифровка не только этих, но и остальных прозвищ, есть в интернете, если возникнет желание разгадать кроссворд, не стоит сразу заглядывать в Википедию, лучше загляните в текст)

Бигнония:

Цветы бигнонии необязательно как на картинке, могут быть темнее и светлее, но на бордовые и розовые я смотрю с подозрением. Они неправильные, правильную, кирпично-красную, написал Катаев , написал так, что розовая бигнония прочитавшему "Траву забвенья" кажется странной.
Катаев обладал могучей силой описания.
И еще более могучим умением сказать, что хочется, не говоря нежелаемого.
Мовизм, говорит автор, это от слова "mauvais", плохой, значит. Неумело, мол, пишу, не стреляйте в пианиста, играет как умеет.
Катаев умеет сплести из воспоминаний осязаемое и ускользающее одновременно. Перепрыгивая во времени, переводя взгляд с одного современника на другого, переключая вид от первого лица на вымышленное альтер эго - Рюрика Пчелкина. В зависимости от того, о чем рассказывает.
В наше время достаточно чуть пошарить в Интернете, чтобы получить представление об обширности его умолчаний, но из-за этого только сложнее решить: сколько в Рюрике Пчелкине от самого автора, а сколько от обманки, отводящей глаза читающего.
К финальным страницам становится неважным желание разобраться, подтвердить, опровергнуть. Безоценочное щемящее чувство.

А пока до финальных страниц не дошло:

.. к щемящему ощущению примешивается успокоение. Таким действием, вероятно, обладал перстень с гравировкой "и это пройдет".

Как трудно говорить о своих друзьях-собутыльниках с пафосом и должным пиететом, ведь ты их видел в обыденных, домашних ситуациях, так и проскальзывает панибратство или деталь с перчинкой. А последующим поколениям хотелось бы думать о великих только с вершин их гениальности и неповторимости. Кому хочется верить, что тот или иной гений в быту был забиякой и пьянчужкой или слямзил пару строк у предшественников, а кто-то страдал от любви к ветреной и взбалмошной девице. Нет, наше Всё от литературы не может жить такой обыденной и приземлённой жизнью. А тем не менее, они все просто люди со слабостями и изъянами, да непревзойдённые, но всё-таки люди.

Так и Катаев помнит многих своих приятелей именно с этой стороны, со стороны совместных гулянок, разборок и сор. А приятели никак ни меньше Есенина, Пастернака, Хлебникова, Олеши, Маяковского и т.д., и т.п.

Как же набросились на старика после выхода этой книги, несмотря на то, что он изначально предупредил своих читателей, что это не мемуары, не биографии его знаменитых друзей, а «художественное отражение внутреннего чувства». Вот и пестрит книга не всегда возвышенными подробностями, адюльтерами, ссорами и изменами. Но жизнь любого человека полна как приятными, так и не очень моментами.

И если мы хотим понять и почувствовать вкус ускользающей эпохи, не стоит выхолащивать события и игнорировать разные точки зрения на одну и ту же ситуацию.

Книга - это не жёлтое чтиво, а прекрасный срез молодой, буйной жизни. Кроме того, все нюансы описаны тактично, с лёгкой долей иронии. Очень много интересных автобиографичных деталей и размышлений.

Ощущение эпохи передано замечательно. Старая Москва описана изумительно. Читая об исчезнувших переулках и площадях, о сгинувших домах и садах, кажется, что ты вместе с автором прогуливаешься по закоулкам истории, встречая оживших гениев.

Книга написана ярким, образным языком с большим количеством метафор и рифм.

Прекрасное чтение, думаю вернусь к этой книге еще раз.

Много слышала восторженных отзывов и вот прослушала сама, и честно говоря, очень противоречивое впечатление.

Задумалась: как назвать это произведение? Это ведь не полноценные мемуары, это просто зарисовки, про которые и сам автор говорит: может, было, а, может, и не было. Для себя я решила, что это похоже на памфлет. Автор, достигнув определенного возраста, решил рассказать о своей молодости, когда во времена НЭПа и и не только расцвела литературная жизнь Москвы. И своих коллег-писателей Катаев зашифровал, дав им прозвища, и прозвища с маленькой буквы, кроме одного. Командор - Маяковский, видимо, кумир. Все остальные - вряд ли... Узнала не всех, но многих - Маяковский, Булгаков, Олеша, Бабель, Зощенко, Есенин, Пастернак, Ильф и Петров - это те, кого узнала. Но вот ведь как - сложилось впечатление, что автор ждал, когда все его друзья-товарищи уйдут в мир иной, потому что ни о ком (пожалуй, кроме Маяковского, Багрицкого и Олеши) он не сказал ничего хорошего. Чувствуется неприязнь к Булгакову (понятно, что что-то там не сложилось в отношениях с сестрой автора "Мастера и Маргариты", может, поэтому?). А вот о трагедиях того же Олеши, Мандельштама или Бабеля просто промолчал.

Мне понравился язык и понравились детали, например "птицелов" Багрицкий - действительно увлекался пернатыми, а после переезда в Москву - рыбами. Или "штабс-капитан" Зощенко - помогал своему отцу -художнику делать мозаику, которая украшает музей Суворова в Санкт-Петербурге, или что "ключик"-Олеша придумывал интересные метафоры ("колебать мировые струны").

А вот фрагментарность не понравилась вовсе, это мешало восприятию.

Да и аудиовариант оставлял желать лучшего. Исполнение Андрея Леонова медленное, что заставило ускорить прослушивание, а ещё эти постоянно вопросительные интонации в конце каждой фразы просто раздражали. Время 8 час. 52 мин.