Рецензия на книгу

• 

  barbakan17 июня 2012 г.

  Писатель Валентин Катаев почти в 70 лет придумал новый литературный стиль, «мовизм», от французского mauvais – плохо. Нам сейчас сложно понять, что в нем плохого, но в 1965 году в СССР он, по-видимому, казался вполне себе экстравагантным. Его суть – в легкости изложения материала, его неструктурированности, и в определенной слегка циничной интонации автора, которому уже «все можно» и который может быть с нами полностью откровенным. Так написана биографическая повесть «Трава забвения». И скажу сразу, по ходу чтения у меня появились очень серьезные сомнения в ее биографичности. Точнее, в честности автора. Текст можно разделить на три части: рассказ о Бунине (до революции), рассказ о приключениях Рюрика Пчелкина (творческий псевдоним Катаева во время гражданской войны) и рассказ о Маяковском (конец 20-х гг.).

  1. Первая часть посвящена Ивану Бунину, известному в начале века, в основном, в качестве поэта. Молодой Катаев приходит с замирающим сердцем на одесскую дачу Бунина, комкая в руках первые стихи, а потом становится главным учеником мэтра. Наверное, именно в рассказе о Бунине мовизм Катаева проявляется с особой силой. Он не забывает дважды сказать, что цвет лица Бунина - геморроидальный, акцентировать внимание на том, каким же Бунин был, по сути, злым стариком: как он набрасывается на все новое, на Блока с поэмой «Двенадцать», на футуристов, на Скрябина. Какого он был мнения обо всех современных ему писателях, этих декадентах, мистиках и певцах новой социальности. Вообще, Катаев очень хорошо показывает драму большого художника, которого мало читают, которого не понимает публика, который со всем своим литературным мастерством остается ненужным.

  «В самом деле: широкому кругу читателей он был мало заметен среди шумной толпы – как он с горечью выразился – «литературного базара». Его затмевали звезды первой величины, чьи имена были на устах у всех: Короленко, Куприн, Горький, Леонид Андреев, Мережковский, Федор Сологуб – и множество других «властителей дум»… Он не был властителем дум». Потому что писал в старой манере, не делал дешевых литературных скандалов.

  Для Бунина, который наравне с собой признавал только писателя Льва Толстого, Горький и Короленко были не художниками, а публицистами, поэты Бальмонт, Брюсов, Белый – не более чем московская доморощенная декадентщина, «помесь французского с нижегородским», Ахматова – провинциальная барышня, попавшая в столицу; Александр Блок – выдуманная, книжная немецкая поэзия; а футуристы – просто уголовные типы, беглые каторжники…

  Но вот интересно, Бунин говорил, что эти мелкие писатели прославились лишь своими литературными скандалами, эпатажем, и глубоко презирал скандалы и эпатаж, а потом сам стал известен широкой публике благодаря эротическому сборнику «Темные аллеи». Много позже, конечно, но факт. В этом он очень похож на другого профессора-эмигранта Набокова, которого так же никто бы не знал (литературоведы не в счет), если бы не педофильская «Лолита». Бедные профессора, на что им приходится идти, чтобы впихнуть свой безупречный аристократический стиль в вечность.

  Да, но вернусь к мовизму, Катаев вспоминает, как Бунин неприятно кушал котлетки, и борода его прыгала, про его ворчание и брюзжание, и эти описания противны, хотя после современных биографий, где только ленивый автор не пляшет на могиле своего гениального героя, это не кажется чем-то шокирующем. Но кроме котлеток, Катаев дает нам невероятно тонкий анализ поэзии Бунина, рассказывает о том, как меняется интонация его стихов в 10-е годы, как мучительно Бунин переживает слом старого дворянского мира. И это дорогого стоит.

  И последнее, Катаев в конце книги рассказывает о визите в жалкую эмигрантскую квартиру Бунина в Париже уже после его смерти, о разговорах с женой Верой Николаевной, и делает обобщение, которое не приходило мне в голову. Он говорит, что нобелевская премия, полученная Буниным в 1933 году, была как будто издевкой, иронией судьбы. Бунина плохо читали до революции и совсем не читали после нее, когда Бунин жил в эмиграции. Тиражи его книг в Европе не превышали 500-800 экземпляров. Нобелевская премия стала свидетельством исторического поражения. Бедный Бунин. Его тексты вернулись в Россию в 60-х гг., он стал кумиром интеллигенции, но что профессору до этого?!

  2. Вторая часть Катаевской книги посвящена его жизни во время гражданской войны. И, мне кажется, что эта часть – полный фальшак. От первого до последнего слова.

  В 1926 году в московском издательстве с названием «Современный проблемы» вышла книжка «Писатели», сборник автобиографий современных прозаиков. Книжка интересна тем, что все авторы в ней писали, что хотели, никто еще не боялся репрессий. Катаев там, в частности, пишет: «Гражданская война 1918-1920 гг. на Украине замотала меня в доску, швыряя от белых к красным, из контрразведки в чрезвычайку». После этого все истории про краснознаменного молодого журналиста Пчелкина вызывают только улыбку, но в этой части «Травы забвения» интересно другое: история про девушку из совпартшколы.

  История простая. Жила-была девушка с длинными ногами, бегала в матроске, читала Короленко. Прогремела революция. Девушка повзрослела и счастливая вошла в новую жизнь, как домой. Она была смуглой красавицей и училась в совпартшколе. Готовилась поступать в Киевский. И вот на поэтических чтениях она познакомилась с симпатичным парнем, который оказался белой контрой. Парень влюбился в девушку и разболтал ей планы мятежа. Девушка отправилась в отдел ЧК и все рассказала, ей поручили вести это дело и поблагодарили за бдительность. И она, стиснув зубы, вела. Только одного не сказала девушка следователям, как сильно она влюбилась в этого «синеглазенького». Когда белая контра наконец подготовила мятеж, девушка из совпартшколы выполнила свой долг, а парня расстреляли. Но она всю жизнь, до самой смерти, продолжала его любить. Вот такая история. Катаев говорит, что вот это и есть великая революционная драма, говорит, что всегда мечтал написать роман о девушке из совпартшколы, но никак не мог. И знаете, что-то мне подсказывает, что это такой же фальшак и развесистая клюква, как похождения Пчелкина.

  3. Третья часть катаевской книги посвящена поэту Маяковскому. Это самая грустная часть. Катаев рассказывает о последних месяцах поэта, какой он был славный и какой несчастный. Рассказывает несколько интересных литературных анекдотов, как, например, Маяковский отправился к Блоку подписывать томик стихов для истеричной Лилечки Брик, а Блок провозгласил это исторической встречей старого с новым, уходящего символизма с приходящим ему на смену футуризмом. Про встречу Маяковского с Мандельштамом в бакалейном отделе магазина.

  Но в этой части самое ценное, как и в первой, – поэзия. Катаев цитирует Маяковского, пытаясь понять, что же он из себя представлял, какой же основной нерв его поэзии, чего же он хотел сказать…

  В последний вечер Маяковский целует Катаева своими лошадиными губами, первый раз говорит ему «ты» и уходит, а утром все узнают, что Маяковский застрелился.

  Я хочу быть понят моей страной,
  А не буду понят –
  что ж?!
  По родной стране
  пройду стороной,
  как проходит
  косой дождь.

  Почему-то все исторические события происходят при активном участии Катаева. Может быть, он врет, а, может быть, время такое было, много исторических событий. Этим и прекрасна книга. Много событий, много стихов, много мовизма. Грустно и торжественно, как в стихах Мандельштама, которые любил цитировать Маяковский:

  Все перепуталось, и некому сказать,
  Что, постепенно холодея,
  Все перепуталось, и сладко повторять:
  Россия, Лета, Лорелея.

  34

  1K