Midnight’s Children

Саб кучх тикток хай! – Все тип-топ, в норме!

...уночі над цими аркушами я весь свій час проводжу у великій праці консервації плодів і пам'яті. Пам'ять, так само, як плід, можна вберегти від руйнівної дії часу.

.... Мораль, способность к суждению, характер... все начинается с памяти.... и я - хранитель тлеющих угольков.

только война способна так пересочинить человеческие жизни...

В мой десятый день рождения многие цыплята уже были сосчитаны.

Священные коровы жрут что попало.

В наших именах заключаются наши судьбы; живя в стране, где имена, в отличие от Запада, еще не утратили смысл и представляют собой нечто большее, чем простой набор звуков, мы - жертвы собственных титлов.

Люди, слишком уверенные в себе, творят ужасные вещи.

(...) история, которую заканчиваешь, совсем непохожа на ту, какую начинаешь.

Осажденные со всех сторон иллюзорными песчаными дюнами и призраками древних царей, да еще сознанием того, что имя веры, на которой стоит их город, означает «покорность», мои новые сограждане испускали пресный, выхолощенный запашок молчаливого согласия, и он, этот запах, угнетал мой нос, который вдыхал – совсем недавно, хоть и короткое время – пряный, богатый специями бомбейский нонконформизм.

Неприспособленность к миру вне бельевых корзин становится явным преимуществом, когда вы сидите внутри.

Вне бельевой корзины, окруженный людьми, которым, казалось, было присуще опустошающе ясное сознание цели, я с головой погружался в сказки.

(...)

В бельевых корзинах нет зеркал; ее глубин не достигают ни грубые шуточки, ни указующие персты.

(...) в конце 1947 года жизнь в Бомбее была так же богата, многослойна, заполнена кишащими толпами и совершенно лишена формы, как и всегда… разве что к тому времени я уже появился на свет и начал потихоньку занимать свое место в центре вселенной (...)

(...) оно, время, так же изменчиво и непостоянно, как подача электричества в Бомбее. Не верите – узнайте время по телефону; поскольку часы электрические, они врут безбожно.

В молодости он жил в одной комнате с художником, чьи картины становились все больше и больше по мере того, как он старался всю жизнь охватить своим искусством. «Только погляди на меня, – сказал он перед тем, как покончить с собой, – я хотел рисовать миниатюры, а подцепил слоновью болезнь!»

А я не дура. Я прочла несколько книг

(...) назвали ее в честь богини лотоса, которую в деревнях обычно зовут Владычицей Навоза.
(...)
Навоз, что является в мир из задней части коровы и проходит долгий путь, прежде чем обнаружить свою божественную природу! О да, я был неправ, мое суждение предвзято, несомненно, из-за того, что его злополучные запахи оскорбляли мой чувствительный нос – как чудесно, как невыразимо прелестно быть названной в честь Поедательницы Навоза!

... то состояние духа, при котором уже нельзя отворачиваться от последствий того, что ты принял как данность; когда передозировка реальности порождает полное миазмов стремление к безопасности сновидений…