Гардемарины, вперед!

После смерти жены князь забрал сына в Петербург. Утих на мызе охотничий азарт, и чистопородные легавые, гончие покинули барский холм: кого продали, кого подарили; оставшиеся собаки не получали нужного присмотра, и крестьянские дворняги как-то незаметно поменяли окрас, приобрели неожиданную легкость бега и сменили сторожевые инстинкты на охотничьи.

— Эта девица, — Анастасия показала пальцем на парик, — переодетый в женское платье гардемарин. Я его знаю. Он в маменькином театре играл. Она в нем души не чаяла. Такой талант, такой талант! Он вашу птичку в сети и поймал.

Ходишь, как девица, румянец боишься расплескать.

Кто в России более всех повинен в пытках да казнях? Рабский дух - вот кто. Он-то и рождает шпионов и доносчиков всех мастей. А чем больше шпионов и доносчиков, тем крепче рабский дух.

-Слушай, друг, а лошади хорошо плавают?
-Лошади всё хорошо делают, они не люди.

— Неужели я живу только для того, чтобы вымолить любовь отца и стать законным князем Оленевым?

— Что же мне делать? Ждать тюрьмы? Ты святая, тебе везде хорошо, а я из плоти и крови.
— Плоть и кровь — это только темница души, в которой томится она и страждет искупления вины.

Искусству врачевания он выучился у отца, который, впрочем, считался более цирюльником, чем лекарем. Продолжил своё образование Лесток во французской армии и вынес из этого "университета" твёрдое убеждение, что лучшего лекарства против любой болезни, чем кровопускание, найти невозможно.

"Я обману целый мир, если обманом надо мостить дорогу к тебе, Анастасия!"

"Он может потребовать у меня все, что угодно: мысли, соображения, голову, наконец. Он страж государства, столп Российской империи. Какое счастье, что и в столпов попадают стрелы Амура! На что еще могут надеяться подследственные? А кто мы все — население необъятной России? Мы все подследственные, господа. И да защитит нас Любовь!" (с.)

Веру нельзя поменять. На то она и ВЕРА.

Любовь - надежная валюта в политической интриге

Был человек, и не стало человека — значит, либо умер, либо арестован.

Я не ругаю Россию. Я ее не понимаю. Видимо, сам климат, эта бескрайняя равнина, бесплодная почва, полное отсутствие гор, эти ужасные елки...создают особый характер: покорный, ленивый, примитивный. Единственное, на что русские способны, это на подражание.

Господи! Спаси и оборони! Что им всем от меня надо? И Лестоку, и Бергеру, и Лядащеву? Я еще пытался, как дурак, угрызаться совестью, что помогал Бергеру, что лгал на допросе… Я обману целый мир, если обманом надо мостить дорогу к тебе, Анастасия!

«Господи, они же не виноваты ни в чем, — вдруг пришла к Никите отчетливая мысль. — Понимают ли это люди на площади? Те самые, о которых думал вчера, — обездоленные, сердобольные… Нет, им сейчас не до этого…»

— Я найду тебя, любовь моя, — шепчет он на закатном солнце. — Я приду, — твердит он, как утреннюю молитву. — Монашеская одежда не скроет тебя от ласк моих, и если ты предпочтешь меня Богу, я украду тебя у него. Я поцелую тебя, цветок мой весенний, и ты поймешь, что нам друг без друга ни в этом мире, ни за чертой его нет места.

— Не буду, Василий Федорович. Спасибо, Василий Федорович. Я пойду. Я все понял, — кивал головой Саша.
— Кабы еще я сам все понял, — вздохнул Лядащев, — вот было бы славно.