Братья Волф

Ну и слово, а? Ну и слово, потому что не всякий раз веришь в него, когда произносишь. "Все уладится". Да, конечно, только нет. Все зависит строго от тебя самого, а в моем случае - от меня.

Вспоминая об этом теперь, я не понимаю, как смог нести его так далеко. Но это мой брат. Да, дело в этом. Я нес брата.

— Ну, честно говоря. — Кит потоптался секунду-другую. — Жена не в восторге от этой идеи, но я настоял. Я сказал: «Нет, ребята это заслужили, и так будет, Норма!» — И добавил со смешком: — Она вас называет «Два соседских гаденыша».
«Сучка старая», — подумал я.
— Сучка старая, — сказал Руб, но, к счастью, Кит не услышал.

Этот сон говорит о том, что я, может быть, извращенец и псих, но не полный дурак.

про порножурналы

Еще я задумался, всего на секунду, а с каким мыслями могла бы это все рассматривать моя ровесница. Наверное, разозлилась бы еще больше моего: мне-то ничего, кроме как потрогать этих женщин, и не хочется, а ей надо быть этими женщинами. Предполагается, что необходимо к такому стремиться. Вообще-то, немалый напряг.

Побеждать бесконечно не выйдет, всегда найдется кто-то сильнее. – Руб переводит дух. – А вот если ты умеешь драться – не отступишь, даже когда тебя собьют с ног.
– Если только не сдашься сам.
– Да, но из победителей тебя может выкинуть любой. И только ты сам можешь перестать биться.
– Наверное.
– По-любому… – Руб решает довести разговор до конца. – Бойцом – труднее.

Ладно.
Ну и слово, а? Ну и слово, потому что не всякий раз веришь в него, когда произносишь. "Всё уладится." Да, конечно, только нет.

По одну сторону — победа.
По другую — поражение.
Облака нерешительны.
Они пульсируют в небе, как барабан, как сердце.

Пацаны вроде нас — пацаны вообще — это, в общем, отбросы общества. Большую часть времени уж точно. Клянусь, мы большую часть времени — сущие животные.

Слова – моя жизнь.
Вой не стихает.
Я стою по щиколотку в разлетевшихся страницах, вой – у меня в ушах.

Сны укрывают меня, но случается, и обдирают плоть с моей души или просто стаскивают одеяло, и я остаюсь наедине с собой, зябну.

Реальность вспорола мне горло.

Нельзя слишком показывать страдание, даже если собственное сердце выжигает тебя изнутри.

«Может быть» стало меня раздражать, потому что без изменений осталось лишь одно – это самое «может быть», может быть, присохнет ко мне навечно.

Выходило ли, что это мне навсегда?
Всю жизнь мне мириться с этими сомнениями в себе самом и в устройстве окружающей жизни? Всегда ли я буду чувствовать себя таким ничтожным, что от этого больно, и даже самый отчаянный воплю и рёв из моей глотки оказываются на деле жалким скулежом? И так внезапно застывать посреди улицы и влипать в тротуар?
Всегда ли буду?
Всегда ли?
Всегда?

Вы так делали когда-нибудь?
Идти, чтобы идти.
Идти без малейшего понятия, куда.
Не сказать, что весёлое занятие, но и не мука. Я был как бы одновременно свободным в клетке: словно во всём мире только я сам и мог не дать себе веселиться или унывать. Как всегда, вокруг шумели машины, и от этого чувство, что я не отсюда, только усиливалось. Не было ничего замершего. Всё двигалось. Одно превращалось в другое. Точно как и я.

События назревали. Они существовали где-то за пределами размеренного и огороженного существования, которое я вёл. Где-то там: не ждали, а просто были. Сложились. Ну, может, самую малость раздумывали, потянусь ли я к ним.