Цитаты из книги Lost Boy

Тут он на меня все-таки посмотрел, но его глазам уже больше никогда не получится стать глазами невинного утеночка. Так бывает, когда тебя предают.

Я не стал говорить, что скоро солнце зайдет и что после наступления темноты в лагуну порой заплывают акулы, разгоняя русалок.

Я ничего для него не значил и даже не был особенным, раз он мог иметь от меня такую тайну. И из-за этого я стал любить его немного меньше, а воспоминание о его улыбке саднило где-то глубоко – в том месте, где я хранил все свои тайны и печали.

Питер выбирал мальчишек – да, это так. Но он о них не заботился. Он за ними не присматривал. Он не учил их, как найти самые хорошие грибы, как забросить удочку, чтобы поймать рыбу. Он брал их сражаться с пиратами, но не учил, как это надо делать, чтобы их не убили. Он не показывал, как снимать с оленя шкуру на одежду, не утешал, когда они плакали ночью, не хоронил, когда они умирали. Это делал я.

Такая вот была магия на этом острове: скалы, чтобы через них перелезать, деревья, чтобы на них карабкаться, русалочьи лагуны, чтобы в них плавать – и, да, пираты, чтобы с ними сражаться.

И не успел он понять, чего я улыбаюсь, как нос у него был сломан.

А потом скула – я слышал, как она треснула, – а потом я ударил его ногой в живот, и он отшатнулся, выблевывая кишки.

Я бы не остановился. Я мог бы не остановиться. Красный туман растекся по моим жилам, и мне хотелось вывернуть ему веки и выдавить глаза. Мне хотелось завалить Щипка окончательно.

Слишком маленький – и к тому же слишком добрый. Чарли не выживет, если не станет жестче – если не потеряет то, что делает его самим собой.

Лучшие куски получал Питер, а потом я. Дальше порядок устанавливался в соответствии с ростом мальчишки, длительностью его пребывания на острове и текущим отношением к нему Питера. Таким образом последними еду получили Щипок и Чарли – и порции им достались самые маленькие.

Мы еще немного понаблюдали за двойняшками. Питер позволил бы им драться, пока оба не помрут, но мне не хотелось, чтобы они поломали себе руки-ноги перед самым налетом. Питер о таких вещах не задумывался. Он говорил, что для этого я ему и нужен: чтобы думать о них вместо него и избавить его от лишних усилий.

Я отрубал всем моим жертвам, и живым и мертвым, правую руку, чтобы они знали, кто я – и помнили. Я всегда брал для этого их собственные сабли, потому что я был вооружен только кинжалом, а еще потому что думал, что им больнее, если я использую их оружие.

Мы никогда не возвращались в том же количестве, в каком уходили.

Что мне делать с Чарли во время налета? Он, конечно же, не сможет защитить себя, и я подозревал, что Питер задумал этот поход, просто чтобы избавиться от малыша.

И я думал, не лучше ли это: умереть до того, как я стану морщинистым, седым и никому не нужным.

Питеру с самого начала было одиннадцать – и осталось одиннадцать. В нем все оставалось точно таким же, как было, когда он забрал меня из Другого Места, сделав своим первым товарищем и спутником.

Сейчас я выглядел примерно на двенадцать, на несколько лет старше, чем когда здесь оказался.

У него были рыжие волосы, неизменно грязные, потому что он терпеть не мог мыться, а одет он был в рубашку и лосины из оленьей кожи: она стала мягкой и белой от старости.

Ноги у него были босые и грязные, ногти на них были обломаны и сорваны от беготни по камням и деревьям.

Для Питера все дети были заменимыми (кроме него самого). Когда здесь, на острове, он терял одного, то отправлялся в Другое Место и находил нового, предпочтительно никому не нужного, потому что тогда мальчишка не так скучал по Другому Месту и был рад оказаться здесь и делать, чего хочет Питер.

– Надо было оставить его у крокодильего пруда, – сказал Питер. – Тогда его плач тебя не будил бы.

Я ничего не ответил – не стоило тратить силы. Питер никогда не проигрывал в спорах, и не потому, что не ошибался (как раз ошибался он часто), а потому что никогда не уставал. Он не переставал на тебя наседать, пусть ты и был сто раз прав, пока ты не поднимал руки и не позволял ему победить, просто чтобы он оставил тебя в покое.