Прежде, чем я буду говорить о самой книге, необходимо кое-что объяснить.
На некоторых сайтах размещены совершенно разгромные отклики читателей, после первой фразы бросивших читать книгу из-за вопиющей некомпетентности автора. Это очень несправедливо и явно незаслуженно. Что же произошло?
Книга начинается с совершенно сногсшибательной крамольной фразы , включающей в себя два взаимоисключающих факта:
«Прошло уже 20 лет с тех пор, как Антоний и Клеопатра, потерпев поражение при Акциуме и Александрии, покончили с собой. Их сын Октавиан, усыновленный Цезарем, стал единственным властелином Римской империи.»
Если бы в оригинале Ренуччи действительно было написано, что Октавиан — «сын Антония и Клеопатры», это была бы не просто «небольшая неточность», а настолько элементарная ошибка, что её действительно трудно представить в книге известного французского специалиста, изданной большим тиражом крупным историческим издательством.
Прежде всего я нашла французский оригинал другой книги Ренуччи — Auguste le révolutionnaire. В ней он называет молодого Октавиана «petit-neveu de César» — внучатым племянником Цезаря, пишет о его наследовании по завещанию и затем о борьбе с Антонием; Октавиан там прямо представлен как тот, кто побеждает Марка Антония и становится единственным хозяином римского мира.
То есть нет никакого сомнения, что Ренуччи совершенно точно знает базовую генеалогию и в другой своей книге формулирует её без всякой двусмысленности и называет Октавиана именно победителем Антония. Поэтому на мой взгляд, версия, что «сын» — ошибка русского перевода, значительно вероятнее версии, что Ренуччи совершил такую грубую ошибку.
В последнее время я прочитала ряд написанных в несколько апологетическом ключе биографий самых неоднозначных императоров Рима. В своей работе Ренуччи не столько «оправдывает» Клавдия, сколько меняет сам угол зрения на него. Вместо вопроса «почему этот жалкий человек оказался императором?» Ренуччи предлагает спросить: «что именно делал этот человек, получив власть, и почему его правление оказалось гораздо успешнее его репутации?»
Поэтому явный парадокс этой книги, на мой взгляд, в том, что Ренуччи лучше объясняет, каким императором был Клавдий, чем каким человеком был Клавдий. И мне кажется, что это, пожалуй, достоинство книги, а не недостаток и то, что отличает ее от других, к сожалению прискорбно немногочисленных.
Итак, кем же был Клавдий до императорской власти?
Самое важное, что делает автор уже в начале, — отказывается принимать на веру античную карикатуру.
У Светония Клавдий появляется почти как персонаж комедии: физически неполноценный, неловкий, заикающийся, подвергающийся унижениям, прожорливый, легкомысленный и постоянно попадающий в нелепые ситуации. Но при этом тот же Светоний сообщает о его серьёзнейшей учености и огромной работоспособности.
Автор использует это противоречие. И его Клавдий не «идиот, случайно ставший императором», а человек
исключительно образованный; привыкший наблюдать за политикой со стороны; прекрасно знающий историю; привыкший работать с документами; достаточно осторожный; политически опытный именно потому, что долго находился вне первого ряда власти.
И здесь Ренуччи предлагает свою точку зрения: годы унижения не обязательно сделали Клавдия слабым. Они могли сделать его наблюдательным. Потому что Клавдий действительно оказался человеком, который, когда получил власть, сразу начал заниматься тем, что требовало колоссальной практической работы.
Прежде всего автор анализирует отношения Клавдия и Августа. Ренуччи не принимает традиционную версию о полном презрении Августа к Клавдию.
Сохранившаяся переписка Августа с Ливией показывает гораздо более сложное отношение: Август действительно беспокоился о внешнем виде мальчика и о том, как его физические особенности будут восприниматься публикой, но одновременно интересовался его способностями и хотел, чтобы его воспитывали правильно.
Получается не то, что Август считал Клавдия идиотом, а скорее, что Август не знал, что с ним делать. И это выглядит, на мой взгляд, гораздо правдоподобнее.
Затем автор описывает положение Клавдия при Тиберии и Калигуле.
И здесь постепенно вырисовывается психологическая основа будущего императора. Клавдий научился выживать внутри династии, не будучи её главным игроком. Это совершенно иной навык, чем тот, которым обладали Германик, Друз, Калигула или даже Агриппина. Он не был человеком, вокруг которого строилась политика. Поэтому он видел гораздо больше, чем мог изменить. И это делает неожиданное восшествие Клавдия в 41 году гораздо интереснее.
Ренуччи не изображает его человеком, который всю жизнь тайно мечтал о престоле. Напротив, именно неподготовленность к власти является одним из парадоксов его биографии.
Итак, судьбоносный 41 год и совершенно неожиданный император. Автор не превращает историю в сказку: Калигулу убили → Клавдий случайно спрятался → преторианцы нашли его → посадили на трон. Он показывает сложившийся политический кризис гораздо сложнее. Ну, действительно! Клавдий ведь был не случайным прохожим, по воле все того же случая оказавшийся по близости, или праздным любопытным обывателем-бездельником, глазеющим на место преступления. Он был братом Германика; дядей Калигулы; сыном Друза; родственником Августа; и что самое важное, членом единственной тогда династии, способной обеспечить легитимность. То есть совершенно ясно, что преторианцы нашли не «первого попавшегося идиота», а единственного очень подходящего представителя дома Цезарей, который оказался доступен в момент вакуума власти.
А вот это, я думаю, конечно же очень принципиально.
Затем автор переходит к первым годам правления, представляя Клавдия как государственного деятеля.
Но после восшествия на престол автора начинает гораздо больше интересовать Клавдий-император, чем Клавдий-муж, Клавдий-отец или Клавдий-любовник. И это его сознательный выбор, отличающий позицию Ренуччи от других биографов.
Описывая его деятельность, автор показывает, что Клавдий полностью погрузился в насущнейшие проблемы юриспруденции и очень запутанного и не всегда эффективно работающего Римского права и законодательства и регулярно занимался делами судопроизводства и сам присутствовал на судебных заседаниях и вершил суд. Кроме этого он активно вмешивался в административные и управленческие дела, пытался улучшить кадровую политику и вообще работу государственного аппарата и, конечно же, регулировал отношения с Сенатом. Он постоянно контролировал финансовую политику Империи, преследовал и старался предотвратить взяточничество и воровство на местах и карал нерадивых исполнителей, греющих руки на денежных средствах, поступающих из казны для нужд народа и всеобщего блага. Проявляя постоянный интерес к провинциям, он пытался соблюдать в них справедливость и контролировал деятельность наместников, зачастую относящихся к вверенным им областям и народам, как к своей вотчине и имуществу и поставивших своей целью выжать максимально большую прибыль из своей должности и положения и нахапать как можно больше за сравнительно небольшой срок правления, отпущенный им по закону и обеспечить себе безбедное существование в будущем.
Согласимся, что это совсем не поведение человека, который просто сидит во дворце и позволяет Мессалине управлять империей.
Таким образом у автора просто нет возможности обойти своим вниманием следующий краеугольный камень на жизненном пути Клавдия — Мессалину.
Конечно же он не делает из Мессалины невинную жертву античной пропаганды. Но и не превращает её в карикатурную нимфоманку, какой она выглядит у позднейшей историографической и литературной традиции.
Его Мессалина — женщина при дворе, где династические браки имеют огромное и зачастую главнейшее политическое значение, а сексуальные связи могут иметь необратимые политические последствия. Как и при всех монархиях мира, испокон веков при дворе всегда создаются и мутят воду враждующие группировки, борющиеся за влияние на правителя и близость к нему, не выбирая средств и без каких-либо моральных и нравственных ограничений и табу.
И всегда и повсеместно доступ к императору означает доступ к власти. И поэтому знаменитые любовные истории автор старается рассматривать через политическую структуру двора.
К сожалению Ренуччи иногда слишком легко переходит от фактов к психологической реконструкции. Действительно, книга хорошо разоблачает клише и навешанные историей ярлыки , но автор довольно часто предлагает собственную интерпретацию там, где источники не позволяют быть настолько уверенным.
Апогеем рухнувшей семейной жизни Клавдия стали ни от кого не скрываемые и совершенно недвусмысленные отношения Мессалины и Силия. Однозначно, это один из наиболее драматичных эпизодов книги. И здесь автора интересует не столько вопрос: «Действительно ли Мессалина была настолько безумной?», сколько:
«Почему дело дошло до попытки заменить императора?»
То есть история превращается из эротического скандала в дворцовый переворот. А это уже гораздо интереснее. И именно здесь становится понятно, почему Ренуччи вообще подробно рассказывает о Мессалине. Не потому, что любит сенсации. А потому, что без истории придворных группировок, сыгравших не последнюю роль во всей этой трагической истории, невозможно понять, как функционировала власть Клавдия.
Завершилась, и очень плачевно, эпоха Мессалины, и у трона Клавдия вырисовалась неутомимая Агриппина, неуклонно воплощающая в жизнь свою главную и единственную цель — обрядить в императорский пурпур своего ненаглядного сыночка Нерона.
И сразу же становится понятно, что Агриппина — совершенно другой тип женщины, чем Мессалина. Она не просто пользуется положением императрицы. Она крайне умна и к тому же понимает систему власти. Она приводит в действие семейные и брачные связи; механизм наследования и традиции усыновления, двор, Сенат, преторианцев, вмешиваясь в их деятельность и переставляя кадры, заменяя их на верных ей и послушных приспешников.
Да, она значительно умнее и расчетливее, чем просто «коварная женщина, околдовавшая старого мужа».
В этой ситуации и Клавдий перестаёт выглядеть беспомощным идиотом. Если Агриппина действительно была настолько сильным политическим игроком, то почему Клавдий её терпел?
Ответ автора довольно таки неожиданный: потому что Клавдий сам использовал её политический ресурс. То, что я узнала из анализа матримониальных связей Клавдия, представленных автором, очень логично объяснило решение императора жениться на Агриппине. К сожалению у Клавдия была проблема легитимности наследования. Да, он был потомком Августа, но через сестру последнего, Октавию. А вот Агриппина была прямой наследницей Августа через свою мать, тоже Агриппину, дочь знаменитой Юлии, единственной дочери Августа. А это уже совсем другой расклад и непростое, но вынужденное решение Клавдия, объясняющее этот странный и закончившийся столь трагически для Клавдия и его детей чисто политический брак. Поэтому брак с Агриппиной — не просто история о «подкаблучнике».
Ренуччи действительно не принимает полностью образ Клавдия как человека, которого женщины водили за нос.
Конечно, Клавдий не был политическим титаном вроде Августа. Но между утверждением, что он позволял Агриппине влиять на себя, и что Агриппина управляла империей вместо него, лежит огромная разница.
Ренуччи исторически гораздо осторожнее и придерживается скорее первой позиции. Более того, сама структура правления Клавдия плохо согласуется с представлением о полном контроле над ним со стороны женщин. Человек, который лично занимается судами, законодательством, провинциями, армией, финансами и Сенатом, не является политической марионеткой в простом смысле слова.
После вынужденной остановки на непростых внутрисемейных отношениях императора автор сосредотачивается на внешней политике Клавдия.
Закончив описание вызывающих удивление, отвращение или недоумение непрекращающихся дворцовых интриг, Ренуччи рассказывает о положении в далекой Британии, не всегда покорной Германии, историческом Дунае, служащем границей империи, эллинистической Фракии, государствах Малой Азии и Северной Африки и почти сказочных восточных государствах, отношения с которыми определяли дипломатию Рима.
Все это помогает понять, что Империя Клавдия — это не дворец в Риме. Это огромная политическая система.
И вторая половина книги превращается в подробный обзор внешней и внутренней политики Клавдия.
Первое по значению это, конечно же, завоевание Британии.
И автор показывает Клавдия не как человека, который просто приехал за триумфом. Ему важно понять, зачем вообще Риму понадобилось завоевание Британии.
А затем и почему участие самого императора имело такое большое символическое значение.
Не очень воинственный внешне Клавдий, так и не стяжавший себе доселе славу полководца, очень мудро воспользовался победой армии, чтобы создать себе военную репутацию.
И этот его личный тактический и стратегический успех неоспоримое доказательство его рациональности, намного более убедительное, чем кажется по античной карикатуре.
Хотя и до сих пор в историографии существуют разногласия по поводу оценки целесообразности завоевания Британии, как с точки зрения возможно достаточно сомнительной экономической выгоды, безопасности, которой далекий остров с самого начала вообще-то практически никак не угрожал, так и с точки зрения престижа императора и Империи. Что само по себе немаловажно.
Глава о Востоке и клиентских царствах, возможно пожалуй, менее эффектная, но исторически очень важная часть.
Автор показывает, что римская политика вовсе не сводилась к тому, чтобы завоевать всю Ойкумену.
Наоборот, Клавдий прекрасно использовал клиентских царей и извечную политику «разделяй и властвуй», зачастую натравливая местных царьков друг на друга и делая грязную работу их руками. Вовсю использовал дипломатические браки, выгоды римского гражданства и постепенную интеграцию элит.
Именно здесь начинает проявляться его настоящий талант.
Клавдий был не великим завоевателем, а великим интегратором.
Нельзя, конечно, обойтись и без главного символа империи — ее Армии. Автор при этом не пытается сделать из Клавдия великого полководца. И это справедливо. Клавдий не был ни Александром, ни Цезарем. Он не был даже Августом в смысле военной харизмы. Я уж не говорю о Тиберии, бесспорно зарекомендовавшим себя отличным полководцем, или о его брате Германике, признанном любимце армии. Но он безусловно понимал значение армии и умел использовать военные успехи политически. Британия становится прекрасным примером этому.
В описании отношения Императора к провинциям, Клавдий у Ренуччи начинает выглядеть почти современно — конечно, в рамках римского мира.
Прежде всего автор показывает его заинтересованность в том, как реально управляется империя.
Клавдий расширял участие провинциальных элит в римской системе и поддерживал постепенное расширение гражданства. Именно поэтому его правление вполне можно рассматривать как важный этап превращения Рима из города-государства в настоящую имперскую систему.
Немалое место в книге отводится анализу социальной и классовой структуры римского общества. И прежде всего это относится к сенаторскому сословию и освобождённым рабам или вольноотпущенникам.
Самыми известными представителями их являлись Паллас, Нарцисс, Каллист и некоторые другие.
Античные авторы вслед за обывателями были совершенно искренне возмущены, что император позволил бывшим рабам захватить государство.
Анализируя состояние кадровой политики Ренуччи очень справедливо задает другой вопрос: А кто ещё мог эффективно работать в огромной императорской администрации?
Дело в том, что Сенаторы не были профессиональными чиновниками. Римская аристократия привыкла к политике, военной службе и управлению провинциями, но не обязательно к ежедневной канцелярской работе. А императору нужны были люди, которые умеют читать документы, вести переписку и вообще знают, где находится нужная бумага. А также знакомы с процедурой делопроизводства и управления, толково и профессионально распоряжаются финансами и , что особенно важно, привыкли работать каждый день.
Именно здесь освобождённые рабы и оказывались чрезвычайно полезны и практически незаменимыми.
Ренуччи видит в них не просто «любимчиков Клавдия», а зарождение раннего имперского бюрократического аппарата.
Вклад Клавдия в законодательную практику и развитие и усовершенствование имперского суда, как видно из источников, пожалуй, самая недооценённая часть биографии Клавдия. А ведь Клавдий реально работал. Он мог часами заниматься судебными делами, вмешиваться в юридические вопросы, рассматривать жалобы.
Будет справедливо подчеркнуть необычайную активность Клавдия в судебной сфере и его законодательные меры, включая защиту отдельных категорий населения.
Античные же авторы с усмешкой лишь упоминают его «нелепые» судебные решения. В их свидетельствах он предстает лишь утомительным и не в меру педантичным, слишком часто вмешивающимся в процесс судопроизводства, совершающим ошибки и нарушающим установленные процедуры.
Но это ни в коем случае не то же самое, что быть глупым.
Все императоры до Клавдия отличались непростыми, часто натянутыми, а порой и совершенно враждебными отношениями с Сенатом, игнорируя заседания и не принимая во внимание его решения.
Клавдий же постоянно балансирует между принципатом и республиканскими учреждениями. Он не мог просто заявить, что он император, и пусть сенаторы делают с этим, что хотят. Римская политическая система все ещё требовала сотрудничества с Сенатом. Поэтому Клавдий со всей присущей ему мудростью демонстративно уважает сенаторов, регулярно выступает перед ними и планомерно занимается законодательством. Бесспорно, он иногда раздражает их, иногда подавляет их, одновременно расширяя собственную власть. И надо отдать ему должное, он вел тонкую, хорошо продуманную и очень интересную политическую игру.
Так почему же античные авторы его так ненавидят?
Автор постоянно напоминает, что мы знаем Клавдия прежде всего глазами его политических противников и представителей сенаторской элиты. А сенаторская элита имела причины его не любить. И их немало. Прежде всего
Клавдий постоянно и планомерно усиливал аппарат императорской администрации, используя освобождённых рабов и продвигая провинциалов. Он то и дело вмешивался в дела Сената, расширяя возможности императорского центра. А для традиционной аристократии это однозначно означало такое же планомерное уменьшение её монополии на управление государством.
Поэтому то образ глупого Императора, которым управляют рабы и женщины политически очень удобен. Он объясняет изменения в системе не реформами, а личной неполноценностью правителя.
Описывая заключительный этап жизни Клавдия, автор, в отличие от других типичных биографий, не превращает последние годы Клавдия исключительно в пролог к Нерону.
Он показывает продолжающуюся и ни на минуту не останавливающуюся работу государства. Ведь Клавдий интересен потомкам прежде всего как администратор. И в этом и состоит парадокс Клавдия.
Его личная жизнь — очень хорошая основа для исторического романа. Но его историческое значение лежит совсем в другом месте.
Завершая свое повествование смертью Клавдия, Ренуччи не превращает отравление в центральную кульминацию.
Потому что вопрос действительно ли Агриппина отравила Клавдия не является самым важным для понимания его правления. И действительно, Клавдий умер. После него стараниями его матери на трон взошел Нерон.
Однако, что именно Нерон получил от Клавдия?
По оставленному ему наследию становится видно, насколько значительным было предшествующее правление.
А Клавдию возвращается статус субъекта истории.
Вовсе не привычная схема: Клавдий + Мессалина + Агриппина + Нерон.
А совсем даже наоборот: Клавдий → его политика → его государство → его реформы → его место в развитии империи.
Вполне возможно, что цель историка, исследующего и анализирующего такие неоднозначные, тенденциозно демонизированные, внушающие ужас и презрение или несправедливо осмеянные исторические образы — это проверить, насколько античные авторы соответствуют другим свидетельствам, и критически сопоставить достижения и недостатки, в частности Клавдия, с нелитературными источниками. Ренуччи же прежде всего рассказывает историю. И делает это достаточно хорошо.
Его достаточно современный, иногда почти фривольный, прикольный, местами на грани сленга стиль и язык, не раз вызывали у меня улыбку, очень оживляя чтение.
Он несомненно придерживается источников, толкуя их иронично и местами даже немного цинично, но без сомнения очень четко и логично.
Но иногда, как это часто случается в биографиях такого рода, а я в последнее время столкнулась с ними не раз, он превращает вероятную реконструкцию в довольно уверенное психологическое объяснение.
Автор создает образ Клавдия в достаточно почтительных и уважительных тонах. Но не в смысле, что Клавдий был прекрасным человеком, а всё плохое о нём — ложь.
Он несомненно допускает, что ему были свойственны жестокость, политические репрессии, подозрительность, раздражительность, фатальные ошибки, непростительные слабости, немалая зависимость от придворной среды и такие не делающие ему чести пороки как чревоугодие, бесконтрольная тяга и злостное употребление спиртного и безусловно сексуальная распущенность. Но он упрямо отказывается выводить из этих качеств самый ожидаемый, простой и банальный вывод: следовательно, в сфере управления Клавдий был некомпетентным идиотом.
У автора также есть и свой ответ на сакральный вопрос: был ли в семейной жизни Клавдий «подкаблучником»?
Ренуччи значительно смягчает этот образ, но не полностью его отвергает.
Из этого, возможно, следует, что Клавдий был способен позволять очень сильным людям оказывать на него огромное влияние. И это особенно видно на примере Агриппины.
Однако, влияние не суть управление.
Понятно, что Клавдий не был человеком, который полностью контролировал собственный двор. Но и безвольной марионеткой он тоже не был. Он мог использовать чужие амбиции в своих целях — а потом уничтожать тех же людей, когда они становились опасными.
Но это уже совершенно другая политическая модель.
В заключение я никак не могу не упомянуть непревзойденный роман «Я, Клавдий».
В отсутствие хорошей литературы об этом любопытнейшем персонаже истории, всю информацию о Клавдии, как возможно и многие другие читатели, я почерпнула из бессмертного романа Грейвза. Но здесь особенно важно отметить, что у Грейвза Клавдий — прежде всего человек, а у Ренуччи он прежде всего правитель.
У Грейвза читатель находится внутри головы Клавдия, видит его страх, одиночество, унижения, отношения с Мессалиной и Агриппиной. Ренуччи же смотрит на него снаружи, анализируя, что и почему он это сделал? Как работал его двор, что именно происходило в Сенате, как на самом деле управлялись провинции и как функционировала армия? И что вообще изменилось в государстве во время его правления?
Вообще-то, наверное, эти книги как раз таки дополняют друг друга.
И, на мой взгляд, читать Ренуччи после Грейвза даже полезно. Он возвращает читателя из великолепного художественного мира «Я, Клавдий» в реальную политику I века.
Если в недавно прочитанной мною биографии Калигулы, ее автор Энтони Барретт смотрит на Клавдия прежде всего как на человека, оказавшегося внутри чудовищной семейной системы, то Ренуччи заставляет увидеть в нём императора, который, несмотря на личные недостатки и дворцовый хаос, действительно работал.
Возможно, справедливости ради, Клавдий Ренуччи — не великий человек в масштабе Августа и не великий политический гений. Но он вполне может быть одним из самых недооценённых римских императоров.
Его достижения менее эффектны, чем безумие Калигулы или театральность Нерона. Но именно при нём расширялась и рационализировалась администрация, укреплялось управление провинциями, развивалась юридическая система, происходила интеграция провинциальных элит, продолжалось территориальное расширение и, конечно же, создавались механизмы, которыми потом пользовались последующие императоры.
И поэтому название «Нежданный император» на мой взгляд очень удачно и метко. Клавдий был нежданным императором для современников — и, пожалуй, неправильно понятым императором для потомков.
На всем протяжении своей работы Ренуччи действительно исправляет античный стереотип, но иногда все же и слишком рьяно начинает защищать Клавдия.
В заключение замечу, что вопреки ожиданиям и расхожему мнению о герое книги, Ренуччи показывает администратора, а не «мужа Мессалины и Агриппины», и книга фактически состоит из двух больших Клавдиев: сначала — человек и двор, затем — Клавдий и государство. После первой, биографической части книга превращается в подробный разбор внешней и внутренней политики и введение в реального исторического Клавдия.
25 понравилось
