Девять рассказов

– Мне бы собаку завести, спаниеля, что ли, — сказала она, – пусть хоть кто-нибудь в семье будет похож на меня.

По-немецки чернилами, безнадежно искренне тас было выведено: "Милый Боженька, жизнь - это ад". И только - ничего до, ничего после.

В том, как раскладывалось и рассматривалось содержимое, по-видимому, была какая-то система, они все время советовались по-японски, тогда как я, сидя в другом конце комнаты в своем синем костюме и красном галстуке, старался всем видом показать, как терпеливо и в то же время заинтересованно я жду указаний, а главное — какой я тут незаменимый человек.

Им нравится думать, что ты всю жизнь только и делала, что блевала, как только к тебе мальчик подойдет.

Так глупо. —Когда умираешь, ты же только, елки-палки, вылетаешь из тела, вот и все. Батюшки, да все это делали тысячи раз. Если никто не помнит, это же не значит, что они этого не делали. Так глупо.

Секс — либо радость, либо — ад!

Быть кем-то, а не казаться кем-то - ещё не значит, что ты незнайка.

Даже в эту минуту, через столько лет, я испытываю неловкость, вспоминая, что, уезжая на курсы «Любители великих мастеров», я захватил с собой смокинг. Но я его привез, и, окончив письмо сестре Ирме, я его надел. Все вело к тому, чтобы как следует напиться, а так как я еще никогда в жизни не напивался (из страха, что от пьянства задрожит та рука, что писала те картины, что завоевали те три первых приза, и так далее), то сейчас, в столь трагической ситуации, я считал нужным надеть парадный костюм.

— Давай ее не замечать, — сказал он, — давай презирать ее. Мы с тобой гордецы

Мне бы собаку завести, спаниеля, что ли, — сказала она, — пусть хоть кто-нибудь в семье будет похож на меня.

-- Посмотрим, посмотрим. А как он себя вел в машине и
вообще?
-- Хорошо! -- сказала дочь.
-- Он тебя не называл этой ужасной кличкой?..
-- Нет. Он меня зовет по-новому.
-- Как?
-- Да не все ли равно, мама!
-- Мюриель, мне необходимо знать. Папа говорил...
-- Ну ладно, ладно! Он меня называет "Святой бродяжка
выпуска 1948 года", -- сказала дочка и засмеялась.
-- Ничего тут нет смешного, Мюриель. Абсолютно не смешно.
Это ужасно. Нет, это просто очень грустно. Когда подумаешь, как
мы...

— А что говорит одна стенка другой стенке?

— Встретимся на углу!

По-моему, жизнь — это дареный конь.

Я всегда был уверен, что мышь, обжегшись искрой, летящей от фейерверка, хромает восвояси с готовым, безукоризненно продуманным планом, как убить кота.

От логики надо избавиться прежде всего.

Вопрос был обычный, но, как всегда, щекотливый

Перед тобой, Эсме, сонный-сонный человек, и у такого безусловно есть надежда вновь обрести способность функционировать — функционировать нормально.

Поэты всегда принимают погоду близко к сердцу. Они любя навязывать эмоции тому, что лишено всякой эмоциональности.

Вступительный мой абзац длился страницы три и едва ли не дымился <... > однако я наступил на горло собственной прозе и уместил сообщение в десять слов.