Девять рассказов

– Что бы вы изменили в нашей системе образования? – спросил он несколько туманно. – Не задумывались над этим?
– Мне правда пора, – сказал Тедди.
– Ну, последний вопрос, – настаивал Никольсон. – Педагогика — это, так сказать, мое кровное дело. Я ведь преподаю. Потому и спрашиваю.
– М-м-м... даже не знаю, что бы я сделал, – сказал Тедди. – Знаю только, что я не стал бы начинать с того, с чего обычно начинают в школах.
Он скрестил руки и призадумался.
– Пожалуй, я прежде всего собрал бы всех детей и обучил их медитации. Я постарался бы научить их разбираться в том, кто они такие, а не просто знать, как их зовут и так далее... Но сначала я бы, наверно, помог им избавиться от всего, что внушили им родители и все вокруг. Даже если родители успели внушить им только, ЧТО СЛОН БОЛЬШОЙ, я бы заставил их и это забыть. Ведь слон большой только рядом с кем-то – например, с собакой или с женщиной.
Тедди остановился и подумал.
— Я бы даже не стал им говорить, что у слона есть хобот. Просто покажу им слона, если тот окажется под рукой, и пусть они подойдут к слону, зная о нем не больше того, что слон знает о них. То же самое с травой и всем остальным. Я б даже не стал им говорить, что трава зеленая. Цвет — это всего лишь название. Сказать им, что трава зеленая, значит подготовить их к тому, что она непременно такая, какой вы ее видите, и никакая другая. Но ведь их трава может оказаться ничуть не хуже вашей, может быть, куда лучше... Не знаю. Я бы сделал так, чтобы их стошнило этим яблоком, каждым кусочком, который они откусили по настоянию родителей и всех вокруг.
– А вы не боитесь воспитать целое поколение маленьких незнаек?
– Почему? Они будут не большими незнайками, чем, скажем, слон. Или птица. Или дерево, –  возразил Тедди. – Быть кем-то, а не казаться кем-то – еще не значит, что ты незнайка.
– Нет?
– Нет! – сказал Тедди. – И потом, если им захочется все это выучить – про цвета и названия и все такое прочее, — пусть себе учат, если так хочется, только позже, когда подрастут. А начал бы я с ними с того, как же все-таки правильно смотреть на вещи, а не так, как смотрят все эти, которые объелись тем яблоком, понимаете?

– Почему людям кажется, что все имеет границы? Да просто потому, что большинство людей не умеет смотреть на вещи иначе, – объяснил он. — А сами вещи тут ни при чем.
Он спрятал носовой платок и посмотрел на Никольсона.
– Подымите на минутку руку, – попросил он его.
– Руку? Зачем?
– Ну подымите. На секундочку.
Никольсон слегка приподнял руку над подлокотником.
– Эту? – спросил он.
Тедди кивнул.
– Что это, по-вашему? – спросил он.
– То есть как – что? Это моя рука. Это рука.
– Откуда вы знаете? – спросил Тедди. – Вы знаете, что она называется рука, но как вы можете знать, что это и есть рука? Вы можете доказать, что это рука?
Никольсон вытащил из пачки сигарету и закурил.
– По-моему, это пахнет самой что ни на есть отвратительной софистикой, да-да, – сказал он, пуская дым. – Помилуйте, это рука, потому что это рука. Она должна иметь название, чтобы ее не спутали с чем-то другим. Нельзя же взять да и...
– Вы пытаетесь рассуждать логически, – невозмутимо изрек Тедди.
– Как я пытаюсь рассуждать? – переспросил Никольсон, пожалуй, чересчур вежливо.
– Логически. Вы даете мне правильный осмысленный ответ, — сказал Тедди. — Я хотел помочь вам разобраться. Вы спросили, как мне удается преодолевать конечномерность пространства. Уж конечно, не с помощью логики. От логики надо избавиться прежде всего.

Не меняя своей сторожевой стойки на саквояже, Тедди полуобернулся и вопросительно взглянул на отца светло-карими, удивительно чистыми глазами. Они вовсе не были огромными и слегка косили, особенно левый. Не то чтобы это казалось изъяном или было слишком заметно. Упомянуть об этом можно разве что вскользь, да и то лишь потому, что, глядя на них, вы бы всерьез и надолго задумались: а лучше ли было бы, в самом деле, будь они у него, скажем, без косинки, или глубже посажены, или темнее, или расставлены пошире. Как бы там ни было, в его лице сквозила неподдельная красота, но не столь очевидная, чтобы это бросалось в глаза.