Der Funke Leben

Кто знает, что ещё будет? В сутках много часов, а для смерти требуются всего секунды. Много смертей, наверное, скрыто в сверкающих часах, посланных с небосвода безжалостным солнцем.

Ряды узников, ранее казавшиеся тёмными, теперь засветились грязно-серым цветом. Заключённые разделись донага; каждый был человеком, но об этом они уже почти забыли.

Он [комендант концлагеря] передаст лагерь по всем правилам, корректно. И обхождение с ним тоже будет по всем правилам, корректное. На этот счет есть ведь военные традиции, формы вежливости, даже воинские почести. Он, в конце концов, всего лишь солдат. Ну, почти солдат. Человек в мундире. Старший офицер. Офицер всегда поймет офицера.

С одной стороны русские прут, с другой — англичане с американцами, куда тут денешься? Сельме хорошо рассуждать. От американцев побежишь — значит, прямо к русским в лапы, а уж что русские с ним [комендантом концлагеря] сделают, представить нетрудно. Они ведь неспроста сюда шли от Москвы и Сталинграда через всю свою опустошенную родину.

Они не просто грели друг друга — они питали друг друга одной, общей волей к жизни. Это было важнее, чем тепло.

Многие научились спать стоя или сидя, а особым счастливчиком считался тот, у кого сосед по нарам умирал к вечеру. Вечерних покойников просто выволакивали на улицу, и тогда на их месте можно было улечься поудобней и выспаться всласть, ибо пополнение поступало только на следующий день.

Опять это проклятое гитлеровское приветствие. В сущности, идиотская ведь манера этак здороваться, взрослым-то людям. Руку вздергивать — это еще юным туристам куда ни шло, но офицерам негоже.
Странно, что они столько лет этого не замечали.

Если не больно, значит, ничего страшного. © Бухер

Лучше уйти отсюда, как только сможешь. Перемен ждать не приходится, и чем дольше здесь проторчишь, тем сложнее будет. Не успеем оглянуться, как окажемся в лагере - для людей, которые не знают, куда же им, в конце концов, надо.

Прошло уже двенадцать лет, - подумалось ему. – До прихода НСДАП к власти я ведь был секретарем на почте, получал всего двести марок в месяц. На эти деньги нельзя было ни жить, ни умереть. Теперь у меня кое-что есть. И я не хочу снова всего лишиться.

Никто ведь всерьез не думал о том, что Германия может подвергнуться бомбардировке. Заявление Геринга, что если, при наличии люфтваффе, вражеские самолеты отважатся на это, он готов будет сменить свою фамилию на Мейера, было воспринято каждым честным немцем вполне серьезно. К сожалению, все сложилось иначе. Типичный пример коварства плутократов и евреев: выставлять себя слабее, чем на самом деле.

— Мы их тоже бомбили. — Альфред неотрывно смотрел на дорогу. — И первыми начали. Я сам летал. На Варшаву, Роттердам, Ковентри. Это уж потом меня ранило, ну и демобилизовали.
Нойбауэр, не веря своим ушам, воззрился на шофера. Да что это такое творится сегодня? Сперва Сельма, теперь вот водитель! Неужто и впрямь больше никто не боится?
— Это — совсем другое дело, Альфред, — сказал он. — Совсем другое. То была стратегическая необходимость. А тут самое настоящее убийство.

Он всегда, когда можно было, старался верить в лучшее. С такой верой жить всё-таки легче.

При сопротивлении важно, чего ты достигаешь, а не как ты при этом выглядишь.

«Мы не должны забывать этого. Но мы не должны и превращать это в культ. Иначе так навсегда и останемся в тени этих проклятых вышек.»

С коммунистом спорить так же бесполезно, как и с нацистом.

Это и другое… леность сердца… страх… симуляция совести… вот, в чем наша беда… об этом сегодня… я размышлял целый вечер…

Подумай, прежде чем начнут думать другие.

Мы не вправе это забывать. Однако мы не должны делать из этого культ. Иначе мы всегда останемся в тени этих проклятых башен.