Der Funke Leben

Мы не вправе этого забывать. Однако мы не должны делать из этого культ. Иначе мы навсегда останемся в тени этих проклятых сторожевых башен.

И названия нескольких мест, нескольких других лагерей, имена нескольких человек, а также иллюзорное «может быть» были всем тем, с чем связывали они свои надежды.

Нойбауэр бросил взгляд на Альфреда.

— Это ты их сюда привел?

— Да.

— Иуда!

— Но вы не Христос, Нойбауэр, — медленно возразил Альфред. — А я не нацист.

Он сделал несколько шагов и отсалютовал. Без натянутости, не как подчиненный. Нойбауэр прорепетировал еще раз. Не так просто было добиться правильного сочетания корректности и элегантного достоинства. Рука уходила слишком высоко вверх. Все еще чувствовалось что чертово «Хайль Гитлер». В общем-то, дурацкая манера приветствия для взрослых людей. Странно, что этому так долго следовали!

Бройер иногда действительно выпускал из камер выдержавших все пытки узников, в отношении которых не было четкого приказа об уничтожении. Здесь действовал своего рода бюрократический подход. Кому удавалось пробиться, у того оставался шанс. Это было связано с вынужденным восхищением врагом, сумевшим выдержать такие испытания. Были нацисты, которые мыслили таким образом и поэтому считали себя спортивными людьми, а также джентльменами.

— Это неправда, — сказал он. — Это было против твоей воли. Тебя при этом не было. Ты в этом не участвовала.

Все, что с нами сделали, ничего не значит, пока мы сами этого не ощутим.

Не оставляй свидетелей. Старая заповедь национал-социалиста.

Нас унизили. Но униженные — не мы а те, кто это сделал.

Месть … — задумчиво произнес Агасфер спустя некоторое время. — Тут понадобилось бы столько мести, что… А одна месть влечет за собой другую — какой смысл?

Люди в лагере нередко встречали друзей или знакомых, которых считали умершими.

Смешно, но это факт: оппозиция к нацизму лучше всего сохранилась именно в лагерях. Нас заперли здесь всех вместе. На свободе же наоборот — все группы разогнали. На свободе было тяжелее поддерживать связь, здесь — гораздо легче. На свободе каждый был вынужден думать в первую очередь о себе. Здесь же мы черпали силу друг в друге — результат, которого нацисты не предусмотрели.

Надежда на освобождение сама по себе казалась столь невероятной, что еще дальше, за эту надежду, никто и не заглядывал. А теперь освобождение вдруг пришло, но за ним открывались не райские кущи с чудесами, счастливыми встречами и волшебством обретения былой любви и прежних, безбедных лет; нет, за ним тянулся мусорный шлейф одиночества, горьких воспоминаний, неприкаянности, а впереди раскинулась пустыня, на краю которой, возможно, брезжила полоска надежды.

– В ближайшие годы две фразы нам придётся слышать здесь чаще других: «Я действовал по приказу» и «Я ничего не знал».

– Мы свои войны выиграем. Мы ведём их иначе. Внутри страны.
– Да, внутри страны и против страны. Вам, пожалуй, стоит сохранить этот лагерь. И сразу же его заполнить.
– И заполним, – сказал Вернер совершенно серьёзно. – Почему ты не переходишь к нам? – повторил он снова.
– Да вот как раз поэтому! Если там, на воле, ты придёшь к власти, ты прикажешь меня ликвидировать. А я тебя нет. Вот тебе и всё объяснение.

Пятьсот девятый ничего не ответил. Он знал: спорить с коммунистом так же бесполезно, как и с нацистом.

Без формы его легко было принять за типичного мелкого служащего какой-нибудь конторы. Кем он, кстати говоря, и начинал, покуда не вступил в СС и не почувствовал себя человеком.