Fou de Vincent

Как обыденны все события, связанные с Венсаном и описанные в этом дневнике, это ничтожное воспроизведение драгоценных вещей.

Я бы хотел, чтобы эта разновидность героизма, - которая заключается не в стонах и криках, не в призывах к нему, а в сдерживаемом переживании более или менее терпимой нехватки его тела, объятий, - вызвала у него, словно ответная порча, ощущение невыносимой нехватки этих объятий и заставила его бежать ко мне.
 

Мой сон: мы целой ватагой заходим в дом, но отопление не работает, большинство собирается уматывать обратно, и Венсан, как ни в чем ни бывало, говорит: «Как-нибудь справимся», что я толкую, как «Лично я остаюсь с тобой». Вся моя ночь вертится вокруг этих сладких слов.

/.../невозможно заставить другого человека разделить тот пыл, который ты к нему питаешь.

В такой-то день, в такой-то час этот персонаж потонул в своей любви, он чувствовал, как его сердце бьётся в груди другого, которого он сжимал в объятиях, его тело больше ему не принадлежало, это был некий дар, и другой благосклонно смотрел, чтобы он не задохнулся в волне, и с нежностью держал его на плаву в своих руках посреди бескрайней вечности.

Я вновь слышу этот голос, по которому я справлял траур: средь пустынного утра он возрождает любовь к тому, в чьей гортани обитает.
Боль от нереальности этой любви.

что больше всего я люблю того, кто больше всего меня оскорбляет

Я вновь ощутил дыхание любви, лишь когда распрощался с ним, сразу после того, как он исчез.

Гектор отводит меня в сторону и спрашивает: «А это кто?». Я говорю: «Это Венсан». Он восклицает: «Так это Венсан?». Интонация означает: «Это он-то — Венсан?».

Она спросила меня: «Он краси-вый?» – «Нет, это настоящий монстр». – «А он, он тебя любит?». Я напрягся, не зная, что от-ветить, и зашевелил губами, издав звук, сое-динявший одновременно «Даааа» и «Эээээ».

Странное впечатление от того, что продолжаешь писать книгу, которая была от-дана издателю полгода назад и контракт на которую уже подписан: писать ее на разлета-ющихся листках бумаги, не перепечатывая на машинке, и приносить частями или отсылать по почте издателю по мере того, как случают-ся разные беды и радости, – некий способ со-кратить расстояние, отделяющее тебя от уже готовой книги, быть еще ближе к ней, еще глубже внутри нее, словно писать, считывая уже завершенный текст.

Гектор отводит меня в сторо-ну и спрашивает: «А это кто?». Я говорю: «Это Венсан». Он восклицает: «Так это Венсан?».
Интонация означает: «Это он-то – Венсан?»

Я бы хотел, чтобы эта разновидность героизма, – которая заключается не в стонах и криках, не в призывах к нему, а в сдерживае-мом переживании более или менее терпимой нехватки его тела, объятий, – вызвала у него, словно ответная порча, ощущение невыноси-мой нехватки этих объятий и заставила его бежать ко мне.

Я позвонил ему, я решился задать ему этот вопрос: «Ты бы не смог мне продаться? Четыре сотни за полчаса, я у тебя полижу». Это неправда, я не осмелился.

Все ко мне очень внимательны, они восхитительны, но я не совсем здесь, я с тем, кого тут нет, я отсутствую, чтобы отыскать отсутствующего. Если бы он был тут, вероятно, я был бы нигде.

Каждый день благословляю его за то, что он не пришел.

Ужасно влюблен? Разве не служит любовь поводом для отчаяния?

Если бы я не остановился на Венсане, я бы желал весь земной шар: непрерывная икота похоти, взгляд оборванца.