На берегах Невы. На берегах Сены

По ходу чтения мемуаров мне, как и их автору Ирине Одоевцевой хотелось восторженно крикнуть: прэлестно, просто прэлестно...)) И далее на той-же ноте продолжить с упоением читать про атмосфэру Петербурга 20-хх годов прошлого века. Восторженными глазами взирать на Николая Гумилева , при случае не забывать упомянуть, что была его лучшей ученицей.
А потом уже в статусе поэтессы рассказывать и о других участниках того круга избранных, состоящий сплошь из великих имен: О. Мандельштам , А. Ахматова , К. Чуковский , Ф. Сологуб , загадочная фигура Александра Блока ...

Первые строки мемуаров просто бальзам на душу: автор сразу говорит о том, что книга не повод рассказать о себе, а так сказать сохранить для потомков истории о тех, с кем была знакома, общалась, пересекалась в связи с общими литературными интересами. Только поэты, Петербург и время. Никакой предвзятости и перетягивания одеяла на себя. Ну как тут не порадоваться ?

Дальнейшее повествование, рассказывающее о первых шагах на литературном поприще, учеба в школе "Живое слово", где Николай Гумилев преподавал азы мастерства наряду с Кони и Лозинским вольнослушателям, знакомство и общение с учителем только укрепляли в мысли, что свежо, интересно и лишено кокетства, порой даже невольного, так свойственного большинству авторов женского пола.

Изюм из академических пайков, опасность лишиться котиковой шубки по пути с учебы домой, заваривание сушеной моркови, упоминание о том, что Петербург пока еще более менее может дышать свободно, его жителей не уплотняют бесконечно -давали пусть незначительные, но все-таки моменты, могущие почувствовать дыхание того времени, его пульс и ритм.

И вот ты читаешь, читаешь, страницы летят и в какой-то отнюдь не самый лучший момент бесконечная восторженность сначала настораживает, а потом начинает утомлять. Восторги, прорывающееся придыхание от переполняемых рассказчицу эмоций....При этом временных маркеров становится все меньше, они словно растворяются в потоке самых разнообразных историй, которые не всегда значимы важны и могут быть интересны для ощущения того времени или понимания человека, как поэта.

В конечном итоге складывается ощущение каких-то бесконечных историй, где главную роль играют известные лица, но при этом они совершенно не имеют отношения ни к творческому процессу, ни к жизни в то время. Простые перечисления, упоминания забавных моментов, особенно связанных с О. Мандельштамом , очередная история про одного, про другого, даже философские размышления Н. Гумилева тают с каждой страницей.

По сути, воспоминания напоминают сборник самых разнообразных историй без анализа и собственного отношения к происходящему. Все хорошо, добротно, порой излишне мелочно и подробно, но не трогает и не запоминается.

Сначала мне Одоевцева страшно понравилась. Начало текста – прекрасное. Одоевцева пишет, что она не будет говорить о себе, о детстве и предках, только о поэтах и времени. «Какая ласточка», – подумал я, насаживая трубу на пылесос. Я пылесошу с аудиокнигой в ушах. «Я только глаза, видевшие поэтов, только уши, слышавшие поэтов». «Святая», – думал я, включая шнур в розетку. И вот ковровая пыль летит в мешок, а я слушаю про школу «Живое слово», где в 1919 году преподавали Кони, Лозинский, Луначарский. Про первую лекцию Гумилева, который от страха не спал неделю. Мне кажется, что Одоевцева пишет идеальные мемуары: для широкого круга читателей, выбирая правильную интонацию. Без попытки свести счеты, без пафоса, хорошо и просто. Она – репортер с места значимых для культуры событий, обладающий феноменальной памятью и поэтической чуткостью к детали. Что может быть лучше?!

Мое восхищение только росло, когда я слушал Одоевцеву пару раз ночью в такси, глядя на зеленые трубы у Рязанского проспекта и на горящий вывесками Ленинский проспект. Темный пореволюционный Петроград подсвечивался огнями московских эстакад, мостов и развязок, а стихотворные строчки мешались с музыкой «Милицейской волны». Гумилев в верблюжьей своей шапке дарит Одоевцевой луну, а таксист просит – без сдачи. «Вы сегодня первый у меня, – говорит, – простите уж». Я шарю в темноте по карманам и думаю: «Какие они все живые: и таксист и Гумилев, и Петроград и Рязанка». Спасибо Одоевцевой.

Разочарование пришло в Сбербанке. Только вчера моя карточка исправно работала, а сегодня «истекла». Я бегом в банк. Таких, как я, оказалось немало. Я сел напортив табло, чтоб не прозевать очередь, надвинул шапку, накрылся рюкзаком, включил плеер… и тут Одоевцева начала меня бесить. Неожиданно куда-то делась вся ее хваленая скромность. К середине книги неожиданно выясняется, что она – солнце русской поэзии. И все от нее без ума. Гумилев не может провести без нее и дня, Чуковский умоляет дать балладу для своего сборника, Лозинский требует «на сцену», Георгий Иванов – влюблен, Мандельштам – в восхищении, даже Блок как-то «по-особенному» смотрит в сторону нашей героини. Но не только самодовольство Одоевцевой начало меня напрягать в храме вкладов и кредитов. Я вдруг понял глубокую ущербность ее метода.

«На берегах Невы» – не художественная литература, в этом тексте нет какой-то фабулы, развития сюжета, нет рефлексии. Никакой. Только прыжки: туда, сюда. Одоевцева написала серию милых анекдотов о поэтах. Пробежалась водомеркой по жизни, пообщалась со знаменитостями. И оказалось, что забавные истории о великих людях, отлично написанные, отлично прочитанные – просто утомляют. Думаешь, ну вот, очередной анекдот про непоседу Мандельштама, очередная история про оригинала Гумилева. Сто двадцать пятый литературный анекдот – невозможно!

Одоевцева всю книгу называет себя «ученицей» Гумилева. Она и напоминает ученицу, типичную университетскую отличницу: примерное поведение, память, все знает, все рассказала, отчеканила.
– А вы сами что об этом всем думаете?
– Ничего! – говорит удивленно. – Я же вам все рассказала.
– Это правда, – приходится признать, – все рассказала. Пять.
Хорошей наблюдательнице, коллекционеру анекдотов про поэтов Одоевцевой, ничего кроме пятерки поставить нельзя.

Любите ли вы серебряный век? Санкт-Петербург? Если любите - то эта книга будет подарком-откровением. Если не определились с чувствами, то непременно полюбите и то, и то. Поймете и полюбите.

Мне всегда казалось, что серебряный век с его поэзией, это что-то камерное, искусственное. Будто наши люди, а будто и не наши. Будто сами создали свой мир, где изъясняются рифмами наедине и когда соберутся вместе, влюбляются, любят, разбивают друг другу сердца. Всем этим вдохновляются и снова рифмы, влюбленности, разбитые сердца. Потом меняются местами и снова…

Какой я теперь имею вывод прочитав воспоминания одного из них? Все так и было. И это так волшебно, так не по-настоящему. И невероятно красиво. Настолько, что спустя сто лет доносится своим терпким, но цветочным ароматом, чувствами, смыслом. Сколько прекрасных слов…

…от недобитых буржуев. Которых непременно добьют. Потому что это другие люди, не такие как мы. Они были воспитаны в другой России. Все дворяне или разночинцы. То есть люди образованные, знающие языки, философию. Имеющие род и заслуги. Не имеющие необходимости работать, но имеющие необходимость творить, выражать себя и выплескивать рифмами. Люди, привыкшие к достойному образу жизни из поколения в поколение, голодают, носят рваные валенки, бабьи шапки, перевязанные рваной шалью. И лишь изредка выдают саркастические четверостишия по этому поводу.
- Что сегодня, гражданин,
На обед?
Прикреплялись, гражданин,
Или нет?

• Я сегодня, гражданин,

Остальное про чувства, красивые мелочи и поступки, не избитыми словами. Ах, сколько слов… Не имеет смысла приводить здесь ни одного.

Гумилев, Белый, Мандельштам, Блок. Ахматова.

Не ошибусь, если скажу что главный герой этой книги - Николай Гумилев. Не автор - Ирина Одоевцева. Она чересчур скромна и хорошо воспитана что бы писать о себе. О себе лишь мимоходом, о других подробно и от этого опять сожаление какую культуру воспитания барышень мы потеряли! Фантастическое отношение к людям, к наставнику. Который, между прочим, ее любил. Наставником ее был Николай Гумилев.

Удивительная барышня. Удивительный учитель, джентельмен. Удивительная история отношений, которая держала меня две трети повествования. Неужели она не видит как он горит, как умиляется, как дорожит, как делится всем что знает, как хвастает, неужели она не понимает? Неужели ей не лестно? Не любопытно? Нет. Она хорошо воспитана, она ничем себя не выдает, а я судя по всему - дурно, выдаю с головой себя своими вопросами. А может, это не я дурно воспитана? А время такое, с такими человеческими отношениями, в которых вымерли целые разновидности их, обрекая нас на примитивные. Почему? Потому что в свое время их все-таки добили, этих буржуев и вытравили в нас корни т е х возвышенных отношений, когда возможно так любить, что ничего не желать от объекта любви, кроме его благополучия. Жаль…

давно мечтала прочитывать книги автора, в первую очередь И. Одоевцева - На берегах Сены . Как же - первая волна эмиграции! Революция, Гражданская война, а они бедные-несчастные, в эмиграции... Но в тот момент времени в библиотеке про Париж книги не было. Не беда, мне ж главное букву О закрыть!
Скажу сразу - книга мне не понравилась. Не совсем фу-фу, но где-то близко. Почему? Отвечаю:

• 300+ страниц про Гумилева - это борщ! Не, хороший поэт, но не любимый. Если вы его поклонник - однозначно читать!
• мало временных ориентиров, за которые можно зацепится, выстраивая логическую цепь событий
• очень мало самой Одоевцевой. Гумилев, Гумилев, чутка Блока, щепотка других поэтов, а где же сама главная героиня? В этот период в её жизни тоже значимые события происходили
• часто события не то, чтобы мало связаны с собой, но они далеко не каждый раз идут в хронологической последовательности.

Книга "На берегах Сены" понравилась на много больше чем "На берегах Невы" -по моему мнению, автор больше описывала случившиеся события, как наблюдатель, не так часто через призму своего восприятия.
Описана жизнь очень многих современников Ирины Одоевцой, которые, как и она, эмигрировали из СССР в Европу. в большинстве случаев писатели и поэты не добились успеха вдали от родины, многие бедствовали, страдали по родине, не имели жилья постоянного (как и сама автор) и дохода. Это, конечно, очень печально и описывает жизнь вообщем русской интеллигенции бежавшей из СССР.
Некоторых из писыных автором поэтов я не знаю, никогда о них не слышала и не собираюсь знакомится.
Интересно было узнать о жизни Дмитрия Мережковского, его книгу «Воскресшие боги (Леонардо да Винчи)» Дмитрий Мережковский , я прочитала с огромным удовольствием.
Ирина Одоевцева была знакома с Сергеем Есениным и его женой, этому она посвятила целую главу - тоже было интересно и познавательно.
Также значительная часть книги посвящена Бунину, выдающемуся Нобелевскому лауреату, с ним автор была в очень дружеских отношения, и даже жила в одном пансионате.
Книгу легко могу назвать не заменимой, если интересуешься глубоко русской литературой начала/середины 20го века, такого материала не так много.

Как же я предвкушала прочесть о Петербурге начала века, пройтись по его улицам, проспектам и разводным мостам, посидеть на лавочках Летнего сада, услышать о любимых и почти не познанных поэтах. Я бы заглядывала потихоньку через плечо, незримая, отделенная от автора целым веком и передо мной открывался мир, которому суждено развеяться, сгинуть без следа.
Ещё раз увидеть и услышать Блока, пройтись в ногу с человеком , у которого " разные "глаза, понаблюдать за смешливым Мандельштамом...все это так заманчиво. Оказаться собеседницей той самой " лучшей ученицы Гумилева" , прожившей долгую жизнь, написавшей книгу воспоминаний, знавшей лично все эти фигуры Серебряного века. С волнением всматривалась я в лица на фотографии, сожалела, что узнаю лишь троих...

Мемуары, мемуарам рознь .
Когда-то , очень давно были такие простенькие карамельки под названием "Театральные", сладкие, тающие при рассасывании...пустые такие конфетки. И как бы я не искала при прочтении чего-то извечного и мудрого - передо мной все та же незатейливая карамелька.
Кони, Лозинский, Иванов, Сологуб - какие звучные имена. И автор действительно честно и старательно рассказывает о них, пересказывает встречи, разговоры, читает стихи...Что же мне не так, спрашиваю сама себя? Отчего мне скучно, отчего не верю этой милой наивной девушке с чёрным извечным бантом в волосах?

Ответ приходит не сразу и он меня смущает.
Милой и наивной девушке, на момент, происходящих событий уже 24 года, она уже побывала замужем, её семья всегда была обеспечена, как тогда было принято говорить - буржуазна. То что пристало бы девице лет 16-18, то странно примерить на взрослого человека. Поза " наивная девочка, сочиняющая взрослые стихи" вот такое определение меня смущает.
Время тогда было тяжёлое, кто же спорит. И чай морковный, на который зазывали, и академический изюм, и пшенная каша в Доме литераторов, и буржуйка, расстапливаямая только в одной комнате, и страх перед непонятным будущим, и аресты - все это есть в книге, но как-то задним фоном театрального действа, которое мы видим глазами Одоевцевой .
И я тоже вижу, но не понимаю.
Не понимаю как можно быть лишь наблюдателем, а именно так написаны строки о поэтах, перед которыми Одоевцева преклоняется, в которых влюблена, которых безмерно уважает. Причём этот наблюдатель безмолвный - сидит и молчит, великолепный слушатель. Вот и получается, что "лучшая ученица"- это лучшие уши.
Только два человека не вызывают у автора " летаргии" чувств. Москвичка и Кузмин. Причём оба по вполне понятным причинам...Одна - напористая, громогласная, претендующая на отношения с Блоком ( многозначительное молчание соединяет Ирину с Александром Александровичем в паре встреч) и пытавшаяся интриговать против Гумилева-покусилась на святое. Кузмин - манерный, в то время чрезвычайно популярный и заставляющий себя слушать...и совершенно, ну вот ни капельки, не замечающий нашу героиню.

Как много в книге о Гумилёва...но что я узнаю о нем? Оленью доху и африканский портфель? Историю его жен и многочисленных влюбленностей? Эпатажность и монархические убеждения? Неосторожность высказываний и...И история с заговором, которого не было - а наш автор описывает как действительный, с потерянными прокламациями. Поневоле пересмотришь все эти недомолвки и молчания девушки с чёрным бантом. Причём не в сторону достоверности описанного.
Где же то что я хотела прочесть о Николае Гумилёве? Где то подтверждение моих убеждений о том , что время меняло его талант, что дай ему ещё судьба ну хоть парочку лет и Заблудившийся автобус был бы первым в череде пронзительных, бессмертных и гениальных стихотворений.

Девушка, которая имела два имени и три фамилии, поманила меня громкими именами и неповторимой эпохой. Поманила и обманула.

– Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется была

Замечательная книга. Прочла её быстро и легко. Испещрила вдоль и поперек карандашными заметками. С замиранием сердца я погружалась в атмосферу эмигрантских будней. Все главные герои, равно как и автор сейчас находятся в царстве мертвых, однако, необъяснимая, пронзительная жалость неоднократно трепыхалась в груди (в унисон авторской) при чтении воспоминаний Одоевцевой о встречах с Северяниным, Есениным, Мережковским, Гиппиус, Бальмонтом, Тэффи, Буниным, Поплавским, Цветаевой…
Я следила за титанами серебряного века, с открытым ртом, затаив дыхание:

Невозможно не отметить, что госпожа Одоевцева является великолепным рассказчиком, искусно нанизывающим слова и смыслы в жемчуга воспоминаний. Особенно удачными из них, мне показались высказывания Ивана Алексеевича Бунина, «одного из последних лучей какого-то чудного русского дня»:

• Ну а Чехова? – прерываю я его…

Для полноты картины не могу не отметить моменты, которые немного омрачили мой внутренний восторг и ликование, вызванные чтением этой прекрасной книги.

Иногда исподволь в моей голове возникал вопрос: можно ли безоговорочно, со 100% уверенностью принимать на веру всё, что пишет госпожа Одоевцева, которая предстаёт перед читателем в образе леди совершенства? Некоторые сомнения на сей счет нет-нет, да и проскальзывали…

Порой писательница ловко «напускает тумана» на события ей малоприятные и сознательно опускает подробности. Не вполне убедительной мне показалась история с «цветами фантазии» Адамовича, оповестившему знакомых о том, что Одоевцева разъезжает с немецкими офицерами и играет с ними в теннис, благодаря которой от них отвернулись даже друзья.

Несколько смутила меня излишняя откровенность Ирины Владимировны, при описании безобразной сцены между Есениным и Дункан. Была ли насущная необходимость передавать потомкам разговор с Айседорой по поводу некоторой мужской несостоятельности Есенина? Или чувство такта могло остановить автора?

Немного огорчили неоднократные повторения Одоевцевой одних и тех же мыслей, стихов и выражений. Вот один из примеров:

О Есенине стр. 39

О Пастухове стр. 100

О Георгии Иванове стр. 241

Огрехи, допущенные автором, считаю простительными, мелкими и незначительными слабостями прекрасной дамы:) Вспомнила, как в школьные годы, моя подруга просила у библиотекаря «Облако в трусах» Маяковского. До сих пор получаю удовольствие, напоминая ей об этом:)

«На берегах Сены» (смело и уверенно) могу/хочу рекомендовать к прочтению. Хорошая книга. Есть о чём и над чем поразмыслить. Искренне надеюсь на то, что книгу «На берегах Невы» прочту с не меньшим удовольствием.

Р.S:

P.P.S:
И пока свой день последний не увидит тот, кто смертен,
На земле не называйте вы счастливым никого.

Да, она уже не носит банта, а по поводу всего остального...
Нельзя остаться прежней вкусив «горький хлеб ... земли чужой», пусть волшебный Петербург - город холода, голода и арестов, тот который был весел в противостоянии безумию, и в котором она была счастлива так, как бывают лишь в девятнадцать (?) лет - остался в прошлом, вторая книга совсем другая по тональности. Время, прожитое на чужбине, совсем не восторженно-счастливое... Все, о ком пишет Одоевцева давно уже ушли в мир иной, и только в её мемуарах они живы. Такова сила её любви.
«О, любите их, любите, удержите их на земле!»
Перелистывая страницы этих мемуаров, вглядываясь в такие знакомые имена, не ощущаешь ни капли некролога. И опять Ирина говорит о других, а не о себе.
Хотя с самых первых глав слышится Я - более свободное, которому совсем не нравится за границей и совсем не об этом мечталось в Петербурге, которому хочется вернуться домой, где «в огромных колонных залах, ...нетопленых и тускло освещенных, мы, щелкая от холода зубами, танцевали до упаду, до головокружения». А в Берлине все так «мелко и плоско, ...все очень прилично и чинно» и «просто грызет тоска по родине».
И все так же умеет она затихать, превращаться в идеального слушателя для Игоря Северянина , Георгия Адамовича , Ивана Бунина ...
Все такая же жадная, молодая и любознательная. Как в те годы, когда она ловила каждое слово Гумилева.
Все эти раненые, эмигрантские души нашли в ней благодатного слушателя, отдушину и посмертную память.
Сценичность первой книги переросла в более спокойное ровное повествование. Здесь есть и чужие воспоминания, и ненаписанный рассказ Бунина, и биографии Адамовича, Иванова...
И все же...как и в На берегах Невы встреча с Северянином плавно перетекает в чаепитие с Мережковским и Гиппиус , или вечер "с танцами" у Есенина . Разнообразные сценки и разговоры в кафе создают портрет не человека, но эпохи.
А наш автор спокойно наблюдает, вспоминает, сравнивает в своём вечном "уголке", не привлекающая внимания, вечно жалеющая и извечно сетующая.

Перечитала Одоевцеву. Как всегда при возвращении к книгам юности, были опасения — а откликнется ли душа? В первый раз это было потрясающе: 20-летняя студентка Литинститута взахлёб читала о 20-летней курсистке института «Живое слово», ученице Гумилева, о ее встречах с Мандельштамом, Блоком, Ахматовой. У них — революция, у нас — перестройка. У них — Петроград и военный коммунизм, у нас — Москва и талоны на еду. В обоих случаях — счастье и полнота бытия, упоение творчеством. Сплошные переклички, рифмы, родственные души.

Серебряный век ещё не проходили в школе, это был запретный плод. Роман о нем стал роскошным подарком. Не мемуарный монолог, а именно роман — с разговорами, живыми сценками, живыми лицами…

Душа откликнулась! Всё так же интересно. Снова все они живы и молоды. При втором прочтении — в 21-м году 21-го века о событиях 20-го года 20-го века — накладывается ещё и эта магия чисел, и груз времен, тяжесть разделяющего нас столетия.

Конечно, мифотворчество присутствует, но ничего не портит. У Одоевцевой поистине легкое дыхание! Прекрасные воспоминания о поэтах Серебряного века — наряду с воспоминаниями Цветаевой, Волошина, Евгении Герцык, Маргариты Сабашниковой.