The Finkler Question

Он хотел быть уверен, что если заплачет, то это будут слезы любви, а не слезы гнева. А пока такой уверенности не было, он старался не плакать вообще.

— Зачем писать «волнующий чувства», если можно просто написать «сексуальный»? — поинтересовалась она.
— Потому что фестивали искусств по своей сути не сексуальны.
— А знаешь, почему они не сексуальны? Потому что такие, как ты, обзывают их «волнующими чувства».

- Ты разве веришь в Христа?

• Нет, но я верю в страдания.

Справедливость и воображение никак не связаны между собой. Справедливостью ведает суд, а это уже из другой оперы.

Когда ты очень сильно любишь женщину, тебе кажется, что все прочие мужчины не могут в нее не влюбиться.

Ты когда-нибудь, проснувшись утром, спрашивал себя: «А мог ли я прожить жизнь лучше, чем это у меня получилось?» Не в смысле добродетельности. Или не только в этом смысле. Сумел ли ты использовать все возможности, какие тебе предоставлялись?

Сейчас он позавидовал — не тому, что жена Либора прожила намного дольше его жены, а масштабам его горя. В отличие от Либора он не мог охватить своим горем возможное будущее. Он тосковал не по той Тайлер, которая могла бы быть, а только по той, которая была.

Мы можем знать только собственные чувства. А когда ты остаешься в одиночестве, только твои собственные чувства имеют значение.

Он мог послать мысль с одного конца парка в другой и по приходе на тот конец вновь подхватить эту самую мысль, в лучшем виде переданную по цепочке парковыми деревьями, как телеграфные столбы передают по цепочке наши голоса.

Я плохо разбираюсь в политике, но, по-моему, когда есть вещи, которых стоит стыдиться, то стыдиться их должен всякий приличный человек.

Он говорил ей, что она – его судьба. Но кому, скажите, охота быть чьей-то судьбой?

Он не думал о чём-либо конкретном, сосредоточенно и целенаправленно; он просто мыслил – и, значит, существовал.

Он был горе-мыслителем, не способным разобраться даже в собственных мыслях.

Вера имела уязвимые места: она не могла полностью избавить человека от сомнений. <...> Он мог понять, почему люди верят, но не понимал тех, кто цепляется за эту веру как за последнюю соломинку.

Она была важна для него по-человечески, что бы под этим не подразумевалось. И он её обожествлял. Она не сияла для него, подобно солнцу; она была его солнцем.

В сущности, он ломал комедию. Он даже начал жестикулировать, а ещё немного – и стал бы картинно заламывать руки и пытаться рвать волосы на лысой голове. Вот это его удивляло и приводило в смятение. Зачем он это делает? Почему бы не высказаться честно, от души? Потому что душа его не хотела высказываться. Потому что на самом деле тут было нечего, абсолютно нечего сказать.

...вдыхать запах алоэ и аравийских благовоний, исходивший от ее волос, и любоваться красотой ее шеи — «лебединой», как он ее назвал в первый день их знакомства. Правда, тогда его подвел ужасный акцент, и Малки послышалось слово «блядина», что на порядок понизило ценность комплимента.

Финклер всегда требовал еще кипятка вне зависимости от того, сколько кипятка у него имелось. Треслав полагал, что таким образом он утверждается в своем праве командовать. Наверняка Ницше тоже требовал больше кипятка, чем ему на самом деле было нужно.

Если что и могло потягаться абсурдностью с историей Чехии, так это история его собственной жизни.