Virginia Woolf Collection: Includes Her Greatest Works -- Mrs. Dalloway, Orlando, to the Lighthouse, a Room of One's Own

Однажды утром миссис Дэллоуэй вышла за цветами, чтобы украсить дом для вечернего приема гостей. "На служанку совсем нельзя положиться. Она и так с ног сбилась, подготавливая комнаты. Летит самолет. Биг-Бен бьет. Ах, Салли, Салли. Мы с ней запирались в комнате. А Ричард? Ох уж этот Ричард. Вечно торчит в своем парламенте. Нет, безусловно, он не Питер. Питер, тот не такой. Питер сейчас в Индии. Элизабет... Самолет летит. Какой-то безумец в парке. Война, всему виной война. На лодках тогда катались все. Конечно же, она сделает все, что велит Ричард. Элизабет заперлась в комнате и молится. Биг-Бен звонит. Уже три часа."
Вот вам частичный (краткий) пересказ. Ничего не напоминает? Мне вот в голову сразу лезет мультик и фраза "Какой заяц, какой орёл, какая блоха?!". Мой провинциальный ум много месяцев бился в агонии, силясь осознать происходящее в книге. Я настолько от нее в "восторге", что ни словом не сказать, ни матом жестами описать. Все по кругу, по кругу, но в разном времени, от имени разных героев. Все смешано и не разобрать, где мысли, где мечты, где воспоминания. Диалогов как таковых нет. Читаешь и не знаешь, общаются ли персонажи между собой в реальном мире или это все происходит в их головах. А если в головах, то чьих?
Скажу так: это произведение уникально. Настоящий поток сознания. Не каждый день встретишь такое. Читать его сложно, крайне сложно. Но Вирджиния Вулф получила признание не просто так. Поставить какую-либо оценку такому произведению я не решаюсь. Оно мне не понравилось категорически, но стиль очень оригинальный и своеобразный с литературной точки зрения.

" Да, душа человеческая, думал он, наше " я"; прячется словно рыба в пучине морской, ищет там во мгле, огибая гигантские водоросли, промчится по солнечной, высветленной полосе- и снова во тьму- пустую, густую , холодную, а то вдруг взметнется вверх, разрезвится на прохваченных ветром волнах..."
Тончайшее кружево из слов, понятий, мыслей, чувств . Сколько утраченных иллюзий, несбывшихся надежд, сколько сожаления, боли ! Лондон, Биг- Бэн , бой часов , улица, люди, люди , люди, судьбы и мысли. Запахи, цвета , звуки. Миры , много разных миров. Не все они соприкасаются . Здесь главное - не обмануть себя. Не жить иллюзиями , жизнь будет проходить в этих иллюзиях . Но придет мудрость - откроется простая истина , а исправить что- то уже будет нельзя, бессмысленно, поздно. Упущенные возможности как- то по- другому нарисовать свою жизнь. Нет времени на черновики . Живешь здесь и сейчас.
Персонажи и главные , и второстепенные приковывают к себе. Вчитываешься в поток слов, проникаешь в чужое сознание , не всегда понимая этот другой чуждый мир, но трепетно прикасаешься, боясь нарушить . Сколько здесь судеб . Разных. Есть сломленные , есть заблудившиеся , есть умышленно уводящие себя из реальности. Лондон бурлит, шумит , дышит . У Лондона бьется сердце , это его Биг Бэн, его Часы. Жизнь идет, порой сметая кого- то , порой поглощая.
Это поток сознания, но такой мне понятный . Я такие вот произведения называю романы- состояния. Состояние душевное, мироощущение , миропонимание , созерцание и погружение.
" Что такое мозг в сравнении с сердцем?"

Иногда думаешь, скорее всё время, думаешь и думаешь, и тогда, вернее здесь вот иногда, ловишь себя на мысли, что интересно было бы иметь такое чудесное устройство, превращающее твои мысли сразу же в текст. А ещё лучше чтобы запись была стерео, чтобы и мысли, и как бы так уже совсем чудесным способом, и одновременные чувства (или вневременные, это уж как отсчитывать, откуда). Потому что мысли и чувства это не совсем же одно и то же. А назовём мы это – агрегат им. Билли Миллигана. Хороший был бы агрегат, убийственно хороший. Очень нужный. О каждом человеке должна быть написана книга. Вот моё мнение.

Не из жалости или восхищения, и не из дидактических побуждений. Не потому что только бедному Йорику повезло с Гамлетом, а Гамлету с Шекспиром. И уж точно, не потому что человек – это звучит гордо. А просто так не хочется человеческую жизнь сравнивать со свинцовыми кругами, с затухающими свинцовыми волнами ударов часового механизма. И с цветами, такими недолговечными, ненадежными, бессмысленными цветами тоже не хочется сравнивать человека. Часы вообще должны просто показывать время до пятичасового чаепития. Никак не до последнего, нет никак не до последнего, господа. А цветы просто должны дариться. Иначе в чём вообще смыслы наших жизней?

Хотелось бы наполнить людей смыслом, знать их, знать их мысли, помнить. Чтобы их помнить. Чтобы смотреть потом на небо, чтобы находясь потом на планете людей, смотреть потом в ночное, звёздное небо и смеяться. Если люди думают, значит это должно быть кому-нибудь нужно? Куда впадают все эти потоки сознания, в какие моря, в чей океан?

Но я собственно не об этом всём и ни о чём другом не менее важном. Я собственно о “Миссис Дэллоуэй”. Но сначала подумалось о записях мыслей и чувств.

Так вот. “Миссис Дэллоуэй” читать трудно. Вот представьте. Вы турист, с рюкзаком, с фотоаппаратом, приезжаете в город, в исторический такой город (в какой же ещё туристу то?) и гуляете, гуляете по улочкам, и в замок зашли, и в парках погуляли, церкви посетили и музеи, посидели в кофейнях, и пять тысяч снимков у вас уже на флеш-карте. И всё это здорово, но полночь близится, а поезда всё нет. И главное впечатлений, увиденного, встреч – столько, что всё это запечатлелось разве что в вашем фотоаппарате. А чувства ваши, вмести с ногами вашими и глазами просто устали. В книгах вместо домов, улиц и мостов – слова, слова, слова. И у Вирджинии Вулф слишком много слов и главное к каждому слову прилагается ещё вереница, поток, прилагательных и смыслов, сравнений, сознаний, аллегорий, олицетворений, эпитетов, метафор. От каждого слова волнами разбегаются, колеблются другие, такие же самые, похожие, означающие то же. Но вместе создающие запутанную поверхность. И всё вместе такое ускользающее, непрочное, непонятное. Трудно оцениваемое. Даже название. Почему такое название? Разве только её мы читаем, разве каждого, каждое имя в книге мы не раскрываем, разве каждому не посвящены мысли-прилагательные, разве не все они герои этого времени? Нет, все люди здесь, все образы, каждый раскрываются, одаряются прошлым, мелочами и мыслями. Миссис Дэллоуэй только начинается эта книга и даже не заканчивается. Потому что, какое же это окончание? Потому что это многоточное окончание. Просто когда от брошенного камня по воде расходятся круги и затухают, и уже на самом крае колебаний совсем не видно, это не значит, что волн уже нет. Просто у нас нет такого аппарата, которым можно было бы понять, что они ещё есть.

И получается вот что, слушайте. Один день миссис Клариссы Дэллоуэй и Британии. Но никого в “Миссис Дэллоуэй” не любишь и даже никого не жалко. Не сочувствуешь ни тем, кто перестаёт жить, ни тем, кто зачем-то продолжает. Никто не интересен, потерянное поколение персонажей. И без надрыва, и без последствий. Даже война где-то там прогрохотала, проползла мерзкой жабой и от неё если, и пострадали, то или армяне, или славяне. И чем закончится день, и будут ли ещё дни не интересно. Но вот что. При этом каждая фигура в книге, каждый персонаж не скульптурный, не восковой, не – как живой, а кажется с кого-то вполне конкретного списанный, чьими-то глазами виденный. И весь день, и весь год, и всё десятилетие, и поколение, и круг, и весь Лондон, и вся Британия с колониями также. Вот что, слушайте. Всё это так читается и чувствуется. С ощущением, что всё это кто-то видел, думал, страдал, перебирал, переживал и чувствовал. Ровно точно также как и ты. Персонажи не интересны, как и сюжет с композицией, миссис Дэллоуэй тоже, но притягивает автор. Она проявляется, поднимается на поверхность сквозь туманность слов. Вирджиния Вулф – как магнит и заклинание, и зеркало из тех зеркал, в которые нет сил не посмотреться. Это какая-то магия, мистика это понятно и иногда счастливо сталкиваешься с этим, и анализировать не нужно и бессмысленно. Всё равно любые объяснения будут обманом и подгонкой. Но существует эта такая притягательность личностей, через века и мили, культуры и другие признаки. Личностей, сущностей, душ. То ли родных, то ли родственных, то ли странных, зеркальных, объёмных. Узнаваемых, а значит понимаемых. Странно. Я читаю “Миссис Дэллоуэй” – если бы я писал, я бы вот так писал. Мы бы были соавторами. Я ловлю эти потоки другого похожего сознания, чужие воспоминания – я бы точно так думал, сравнивал, сочетал, чувствовал, запоминал. Я смотрю - Вирджиния Вулф, 1902 год. Не как на незнакомого человека. Я мало что знаю, люди вообще не знают друг друга, не понимают, даже самых близких, но кажется почему-то что её не не знаю. Я так мог бы смотреться в зеркало.

Чем плох модернизм, так тем, что рецензию написать просто невозможно. Ну и не рецензию даже, а вообще-то обычный отзыв, вроде заметок на полях. Да, "Орландо" присуще всё то, что присуще модернизму в целом : куча символизма, ничего не понятно, витеватый язык , автор постоянно разговаривает сам с собой и т.д. Так мало нам этого, ещё и литературная игра добавляется. То есть автор насмехается над своим же псевдобиографическом стилем , да ещё и перемешивает его с так называемым импрессионизмом в литературе, то есть когда тоже ничего не понятно. Но даже и человек, не особо сильный в истории английской литературы ( потому что, будем честны, мало кто читал Аддисона или елизаветенских поэтов, за исключением Шекспира ) , может найти для себя в "Орландо" кучу всего интересного.
Можно просто наслаждаться необыкновенной атмосферой романа, следить за плавным перетечением одной эпохи в другую, каждую обладающую особым шармом, можно даже смеяться над некоторыми сценами, написанными с должной долей иронии...
Что вовсе не отменяет того, что "Орландо" всё равно тысячу раз сложен для понимания даже внимательного читателя. Что в конце концов означает то, что Орландо живёт триста с чем-то лет ( кроме того, что это приём для рассказа о разных эпохах )? Что означает конец? Или это просто роман о быстротечности жизни, неуловимости времени и смысле существования, просто написанный в причудливой форме?

Пожалуй, в этот раз перенесу ключевой вывод в начало рецензии: не стоит мне больше читать произведения Вирджинии Вулф. И причин тому множество, главная из которых – моё убеждение, что чтение должно приносить удовольствие (удовольствие через страдание – тоже вариант). Вулф же не приносит мне абсолютно ничего. К счастью, настолько бессмысленное для меня чтение случается крайне редко. Поэтому, если уж вторая книга, считаемая к тому же у автора одной из наиболее легко читаемых, вызывала у меня только дискомфорт и беспокойство, то с чистой совестью пора начинать игнорировать её творчество.

При всём при этом не скажешь, что нет сюжета, нет развития. Оно есть, но то, каким образом оно описано, вызывает желание закрыть книгу. А эти постоянные размышления! Как начнется рассуждение, что такое жизнь, так и пошло-поехало. И ладно б что-то интересное, но нет: что об этом сказал муравей, пчела, кузнечик, мотыльки… Но не рыбы, рыбы никогда не говорят про то, что такое жизнь закатывает глаза Собственно, второй раз с Вулф меня спасают аудиоварианты. Только когда другой человек читает текст, а я слушаю его на двойном ускорении, можно как-то мириться с происходящим. Текст же я открыла, увидела лес строк, сломала об него функцию чтения по диагонали и закрыла.

Из любопытного нельзя не отметить, что Вулф хорошо удалось порассуждать на тему гендера. Причём интересно не то, что раскрыта тема отношения мужчин к женщинам (слабый пол и всё в этом духе), а то КАК она раскрыта. Вот с точки зрения языка текст определенно представляет интерес. И думаю, переводчик Орландо немало потрудился в процессе поиска нужных конструкций и требуемых лексических единиц.

Я вспомнила эту фразу из Кэрролла (не того, другого), когда села писать отзыв на «Миссис Дэллоуэй». Каким наслаждением было слушать эту книгу! Но теперь меня терзает то самое чувство, когда «окончен бал, погасли свечи», гости своё оттанцевали и расходятся по домам. Гости миссис Дэллоуэй — мои отныне любимые маленькие странности. Гости, которые стали мне дороги за несколько часов, — Салли Сетон, Ричард Дэллоуэй, Питер Уолш, Лукреция и Септимус Уоррен-Смиты, дочь Дэллоуэев, доктор и леди Брэдшоу, конечно, сама Кларисса Дэллоуэй, и прочие прохожие-мимохожие. Бал заканчивается — с ним заканчивается и книга, но в начале были цветы, платье и свечи — то есть подготовка миссис Дэллоуэй к вечернему приёму.

Миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы.

Это предложение стало моей первой маленькой странностью-слабостью. Я наслаждалась каждой строчкой романа, от первой до последней, во многом благодаря исполнительнице — Татьяне Шпагиной. Мир буквально расцветал, когда я включала аудиокнигу. Наушники — плеер — дверь, и вот ты выходишь в большой, прекрасный, наполненный зрелым осенним воздухом свет. Откуда-то издалека ветер приносит запах костра и сырой земли, а небо такое высокое-высокое. Да, осенью цветы — редкость, встречаются всяко реже, чем в середине лондонского июня у миссис Дэллоуэй, но я всё равно люблю эти свои дни — как и Кларисса Дэллоуэй любила свой мир и свою жизнь.
Однако первое предложение я полюбила из-за фильма «Часы» — экранизации романа Майкла Каннингема, основанного на жизни Вирджинии Вулф и её книге «Миссис Дэллоуэй». Если вы видели фильм, то знаете, как там смаковалось первое предложение. Но пока я не взялась за чтение первоисточника всего, я не понимала, какое значение вкладывали в эту фразу Каннингем и Вулф. Это — первая нота в симфонии, это — фраза-знакомство, это — взгляд извне, описание со стороны, но при этом описание того, как проявилась внутренняя воля.

Вся книга — поэзия в прозе. Имена и сюжет — всего лишь уступка романным условностям. Хотела я бы выучить текст на память и декламировать как поэму. Но я пока ещё не сошла с ума. Пока. Ещё. Думаю, есть что-то волшебное в умении вот так приставлять слово к слову, абзац к абзацу единым порывом, который так любят выдавать за поток сознания. У Вулф есть произведения более «потоковые» — утлые лодчонки, дрейфующие по океану подсознательного, — чем «Миссис Дэллоуэй», но способ повествования всё равно относится именно к этому модернистскому приёму. И потому что синтаксическая структура идёт вразнос, весьма правдоподобно имитируя течение мыслей; и потому что между событиями-сценами-мыслями нет логической связи, только ассоциативная. Но мне всё же трудно без оговорок назвать повествование «потоковым», ведь именно в этой книге «поток» — очень продуманный, всеобъемлющий, он даёт читателю возможность ухватить тончайшую взаимосвязь явлений. И это одна из главных причин, почему «Миссис Дэллоуэй» выделяется среди других произведений Вулф.
Допустим, это поток сознания, — но чьего? Если автора, то чем примечателен для Вулф один летний день 1923-го года, который он охватывает? (Я бы поставила на 13 июня, которое ближе всех к середине месяца, — и по календарю это как раз среда). Но этого я не знаю. Чем эта книга примечательна для писательницы? Я, как читатель обыкновенный, знаю биографию Вулф и могу «увидеть» связь между её жизненной ситуацией и некоторыми эпизодами/мыслями романа, — но насколько это соответствует действительности? Можно ли в психическом расстройстве Септимуса рассмотреть проблемы самой Вирджинии? Сколько правды в описании жёстких и авторитарных врачей? Можно ли на основании одного поцелуя Клариссы и Салли предполагать что-то о личной жизни Вирджинии? Насколько точен портрет снобствующих лондонцев? И, в конце концов, почему роман назван в честь Клариссы Дэллоуэй?
Самый очевидный ответ: потому что книга является потоком сознания Клариссы. Литература знает много примеров, когда одно произведение совмещало потоки сознания разных персонажей, однако это не тот случай. Потому что в этом романе есть основания для единоличной интерпретации: все события этого дня, все люди, чья судьба в нём приоткрылась, сценки на улице и в помещениях, в настоящем и прошлом, — всё это поток сознания миссис Дэллоуэй. Кларисса как-то сочинила целую теорию, что знать человека — значит, знать не только его, но и людей, и места, что его дополняют. Физическое тело может находиться в одном месте, но сам человек — всюду, поэтому нечто очевидное, что способен в нём рассмотреть кто угодно, соседствует с невидимым и неосязаемым — с тем, с чем незримо связан этот человек. Это как паутина, которая состоит не только из нитей, но и пустого пространства между ними.

Роман «Миссис Дэллоуэй» представляет из себя паутинку связей. Во-первых, есть очевидные экскурсы в прошлое и настоящее, мысли и чувства Клариссы Дэллоуэй, в её отношения с другими людьми — Салли, Питером, родителями, мужем, дочерью, наставницей дочери, служанками, дальними родственниками и знакомыми, — а также мысли этих людей. Во-вторых, есть «невидимая», неочевидная часть, куда читатель словно проваливается: мысли Клариссы перемещаются в пространстве с одного на другое — например, на автомобиль, а с автомобиля на мысли Септимуса, от него — к Лукреции (и мы даже на секундочку попадаем в Италию благодаря ей, и на секундочку в Индию благодаря Питеру), а ещё — к Доуму и Брэдшоу, и дальше к сёмге и фотографиям кладбищ, — к смерти; и обратно — к Риджентс-Парку, к девушке Мейзи, впервые приехавшей в Лондон, к изысканному Хью, который только и умеет что писать письма, к войне, которая закончилась, к Сент-Джеймсскому парку и мыслям о Питере, и к цветам, за которыми миссис Дэллоуэй вышла одним ранним июньским утром, потому что вечером у неё приём.
Даже пустое пространство между Клариссой Дэллоуэй и Септимусом Уоррен-Смитом — т.е. то, что они не были лично знакомы, — является связующим. Во всяком случае, сама Кларисса думала: «Чем-то она сродни ему…», когда вечером на приёме услышала рассказ о Септимусе. В книге всё взаимосвязано со всем. (В последний раз я встречала такое, как ни странно, у диковского «Человека в высоком замке», там люди тоже могли не знать друг друга, но быть связанными). Только здесь у взаимосвязи есть имя — Кларисса Дэллоуэй. Все мысли, чувства и люди устремлялись к ней.

«Все отправлялись куда-то. И оттого что всё время, всё время распахивались двери и оттуда выходили, казалось, будто Лондон скопом спускается с лодочки, мотающейся на волнах; будто город весь стронулся и сейчас поплывет в карнавале».

Карнавале, имя которому «Миссис Дэллоуэй». Для меня этот карнавал закончился — отвесил поклон и умчался вдаль, вдоль взгляда Питера. Но это и человек, и карнавал, и книга, поэтому я в любой момент могу вернуться к началу и узнать: миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы.

Мой пробел в библиографии любимой писательницы! Даже немного стыдно, но я всегда хотела пополнить "Своей комнатой" коллекцию бумажных книг Вулф и на Московской международной книжной ярмарке наконец нашла свежее издание знаменитого эссе.

Вирджиния, как обычно, иронична; и не зря хвалит Джейн Остин, Остин ей явно ближе своими иронией и рациональностью, чем Шарлотта Бронте - порывистостью и страстью, хоть последнюю Вулф считает более одаренной от природы. Вирджиния остра на язык; и спустя 90 лет ее аргументация, кажется мне, порвет не одну пятую точку на британской флаг.

А о чем эссе? - О важности для женщины собственных пространства, дохода, образования. На год написания эссе (1929) барышни в Великобритании могли голосовать всего 9 лет как! и 49 лет как могли иметь собственность. Теперь иного мы не представляем и нет-нет да вздохнем, заслышав хруст французской булки. А стоит ли?..

Но все меняется, утверждает писательница. Пора брать судьбы в собственные руки. В общем, это очень вдохновляющая книжка! Для нас с вами тоже. Все еще.

P.S. А еще я посмотрела "Виту и Вирджинию", которых давно ждала. Фильм об отношениях Вирджинии Вулф с другой знаменитой современницей - Витой Сэквилл-Уэст. Именно она - прототип изменчивого Орландо в одноименном романе (экспериментальном и классном). Кино безумно красивое, эстетичное, с явно подобранными акцентами форм и цветов в кадре, способное разрушить образ Вирджинии как только Филологической девы в рюшах с того самого знаменитого фотопортрета. В Элизабет Дебики я разглядела Вулф не сразу, но к середине уже безоглядно ей верила. Ну, а Джемма Артертон (Вита) - красотка всегда.