Fünf Viertel einer Orange

• Эй, мамаша, куда без очереди, - рявкнула она, не вынимая жвачки изо рта. - Че, не видишь, народ ждет?
• А, так ты ждешь? А я-то думала, наоборот, обслуживаешь,- парировала я.

Помилуйте, мне шестьдесят пять. Пора бы соображать.

Слова были нормальные, только по-прежнему я не могла освободиться от чувства, будто что-то не так, что засела в его холодном учтивом тоне пока не слишком явная насмешка.

— Деньги, — презрительно сказала Писташ. — Неужели это в жизни главное?

Щука — умнейшая из пресноводных рыб. При том, что у нее острые зубы, хитрющая и осторожная, и выманить ее можно только с помощью тщательно подобранной наживки. Ее настораживает любая мелочь: малейшая перемена температуры воды, один намек на движение. Быстро и просто поймать щуку невозможно; если не выпадет случайная удача, вылавливание щуки требует времени и терпения.

Иногда, я замечаю, поглядывает на меня. Жалостливо и с любопытством, как на тварь, которую переехал на дороге.

Мой отец — при всей малости, что я слыхала о нем, — как бы и не существовал.

Он любит мои блинчики и мой сидр. Может, потому и молчит, ничего не скажет.

Родная кровь для меня не залог душевной близости. Как и та кровь, пролитая, тайна, которую мы трое столько лет храним.

И вся материнская любовь сводилась у нее к тому, чтобы позволять нам вылизывать кастрюльки, соскребать с донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей в траве вдоль огорода, протянет увязанную в платок, хмуро, без улыбки.

Смерть всегда заставляет крыс вылезти из подпола.

Я ошибалась, считая, что дети - как деревья: подрежешь немного, и им только на пользу. Не так все оказалось. Совсем не так.

Жадная привязанность к Томасу обрушилась на нас нежданно-негаданно. Не из-за того, что он таскал нам шоколад и жвачку, косметику и журналы. Нам необходимо было хоть кому-то рассказывать о своих подвигах, чтоб хоть кто-то нами восхищался...

Страшные шутки играет с нами память.

Мы с матерью, точно кошки, защищающие свою территорию от посягательств, настороженно ходили кругами друг возле дружки. Любое движение могло, как искра, вызвать взрыв. Любое слово несло в себе желчь, любой разговор превращался в минное поле.

У меня перехватили дыхание. Словно огненный ком застрял в горле, я внезапно почувствовала, что тону, что тёмная река тянет меня на дно, языки пламени объяли глотку, лижут лёгкие.

В те годы не существовало еще таких преград для веры, как здравый смысл и логика. Мы просто верили своим глазам.

Мы воспитаны скрывать ото всех свои чувства, эту привычку не так-то просто преломить.