Двадцать первый. Книга фантазмов

Действие романа происходит на пороге двадцать первого столетия, в преддверии новой эры, когда у людей создается впечатление, что время спотыкается об этот порог, оно вдруг начинает терять свой обычный ход - течет неправильно, иногда ускоренно, иногда замедленно, порой в обратном направлении, соединяя еще только ожидаемое будущее и канувшее в Лету прошлое. Мир становится похожим на забарахлившую карусель истории, на которой нигде и никому уже не безопасно...

Жанры

Купить эту книгу

Бумажная

648 ₽549 ₽

Купить-16%

Бумажная

648 ₽549 ₽

Купить-16%

Рейтинг LiveLib

2,0

2 оценки

5
0%
4
0%
3
0%
2
100%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 3Хотят прочитать 6

Рецензии

Morra3 июня 2024 г.
Когда-то я нежно любила македонскую литературу, но, кажется, лучшие её романы уже прочитаны, потому что последние книги вызывают только недоумение и разочарование.
Томислав Османли берётся за объективно сложную тему: он пытается разобраться, почему существование в нашем мире становится всё хуже и хуже? Вопрос отнюдь не удивительный, если вспомнить события рубежа 1990-х - 2000-х на Балканах в целом и в маленькой тогда ещё Бывшей Югославской Республике Македония в частности. Тотальная неопределённость, нищета и разруха, обстрелы поездов и мысли про эмиграцию. Главные герои помоложе бегут кто в Нью-Йорк защищать диссертации, кто в Вену работать в IT (что-то мне это напоминает...), главные герои постарше всё больше рефлексируют, впадают в мистику и ищут ответы на вопросы в подземельях Охрида. Обе группы выглядят довольно наивно и по-детски, но во всём этом есть хотя бы балканская душа, которая болит за противоречивое прошлое и размытое будущее. И даже мистическая составляющая, которая мне, положим, не слишком нравится, отлично вписывается в роман балканского автора - они это и любят, и умеют. Но абсолютно беспомощно и уныло выглядит претензия на глобальность и попытка увязать беды Македонии с мировыми потрясениями. В этом моменте начисто пропадает глубина и остаются только ходячие шаблоны вроде лейтенанта Хью Дабл-ю Эльсинора второго или женщин, погибших в результате теракта 9/11. Они картонные, неживые, а их линии абсолютно бессмысленны и чужеродны в контексте романа. Я в целом не вполне понимаю эту страсть авторов из небольших стран к описанию глобальных событий, которые к ним отношения не имеют. Скажем, когда у Франзена герой слоняется утром 11 сентября по пустому университетскому корпусу с кучей мыслей на тему - это выглядит естественно. Но читать про американок, спешащих на посадку на тот самый самолёт, в македонском романе - это, простите, кринж. Глобальность романа - она не в географии, не в именах и не в событиях. Она в тематике, в универсальных истинах, в общих боли и радости, что в Скопье, что в Парамарибо. Ахмед Саадави пишет про Багдад, но получается про весь мир. Томислав Османли пишет про мир, но получается невнятица.
Читать далее
25
195
outsight2 декабря 2016 г.
Вылазь, проклятьем заклейменный...
Двадцать первый… век, очевидно? Он только начался. 2001 год, Республика Македония, война. По стране ползет поезд, в нем - Гордан Коев, программист двадцати пяти лет, едет за границу в поисках лучшей жизни - точнее, просто жизни: альтернатива - мобилизация в горы и смерть от албанской пули. Пункт назначения - Парамарибо, столица-курорт Суринама, в которой тепло, счастливо, толерантно, никогда нет войны и плохого не происходит - одним словом, обобщенная прекрасная заграница.
В самой Македонии - эпидемия трагической деградации, установить природу которой пытается профессор-филолог Климент Кавай. Эти люди связаны друг с другом через Майю Кавай, которая Гордану - девушка, а профессору - дочь. Сама Майя - в Нью-Йорке, работает над диссертацией и, не зная того, ожидает событий 9/11, которые произойдут на ее и наших глазах.
С каждой страницей текст наполняется призраками. Они крутятся вокруг Климента Кавая, который ищет под старым Охридом подземный проход в светлое будущее, но находит черт знает что. Они заходят в поезд к Гордану - османы, чекисты и болгарско-македонский просветитель Константин Миладинов. Вместо нового века - прошлое смешанное время. Часы встают. Тепловоз буксует. Магреализм. Балканы
Каваи и Коевы - герои этой книги, которую Ольга Панькина в предисловии попыталась представить каким-то интеллектуальным авангардом. Намекая на мозаичность текста, какую-то его сложносочиненность, она упоминает 33 персонажа. Как будто такая цифра может что-то значить. Все они - нормальные участники событий той или иной степени второстепенности: такое количество можно насчитать в любом умеренно-большом художественном произведении.

NIKOLA GOLUBOVSKI. Kiss
На самом деле, перед нами легкий в прочтении наивный роман, простенький и серенький образец современного балканского мэйнстрима. Вероятно, с подачи покойного Момо Капора в наивном жанре там уже лет тридцать пишет каждый второй писатель. И редко кто - хорошо. Османли, против закона жанра, еще пытается умничать - довольно неловко:

Время - феномен со своими автохтонными законами.
За любовную линию тоже не стоило браться так сильно. Романтические моменты смешны, сомнительны, порою неаппетитны:

“Извини,” - сказал Климент девушке, а та нежно посмотрела на него своими большими синими глазами, которые позже она подарит и Майе.
“У тебя красивые зубы,” - “Это от мамы,” - “Повезло, что подошли”.
Другой пример:

Он медленно подошел к ней. Майя отметила, что на лице у него были едва заметные оспинки. Поцелуй был на вкус, как бальзам.
Рижский? Карельский? Звездочка? К чему эти оспинки вообще?
Еще более сомнителен киберпанк, который местами пытается писать этот зрелый балканский мужчина с усами. Османли неправильно использует слово алгоритм: он думает, что алгоритм - это программа, но он - не программа. Компьютерные диалоги не просто коробят, но ранят:

...да что ты знаешь об интернете? Ничего. Ты в свое время уроки-то не учил, где уж тебе сегодня разобраться в алгоритмах? <...> Я уже настрелялся джойстиком и решил: если виртуальные войны настолько жестоки, то каковы тогда настоящие?
Давай, давай, оплевывай всех и вся. На компьютерах работаете, а культуры, ну, никакой не имеете
Поезд Гордана должен бы ехать в будущее: так делает любой в мире поезд. Но этот сворачивает сначала в Османскую империю, потом - в Социалистическую Югославию. Как и старые Гордановы часы с поздаводом, этот состав - метафора времени, которое работает плохо.

NIKOLA GOLUBOVSKI. 21 Century Boy
Думать много не надо. Двадцать первый - роман с открытой идеей:

Они действуют на местном уровне, но если задумают что-то глобальное, то мало не покажется никому… слава богу, им не пришло в голову организовать подземный интернационал, тогда бы всем нам пришел конец.
Вылазь, проклятьем заклейменный… Здесь говорится о мертвецах, которые живут в подземельях по всему миру: приличных людей среди них нет. Мертвецы виноваты во всем. Маразм? Мистика? Нет, всего лишь иносказание. На последних страницах писатель сам объяснит:

Бойтесь мертвых идей... Они сегодня правят миром.
Две переводческие сноски Ольги Панькиной на странице номер 182 передают атмосферу романа намного лучше, чем ее предисловие:

Дерт - на турецком языке обозначение особой “балканской тоски”.
Зейбекико - греческий мужской одиночный танец, передающий тоску и печаль танцора.
Вся эта книга - и вправду странная a solo тоска одного единственного человека - автора, вокруг которого сгрудились, бессильные и неубедительные, персонажи-призраки в количестве тридцати трех человек. Как ни печально, но именно Османли в этой книге - главный носитель мертвых идей. Беспокойный призрак, он глядит в двадцать первый из казарменного социализма своей молодости ностальгирует по маршалу Тито - несмотря на злую милицию в поезде и упомянутый раз Голи-Оток. У Владимира Зарева в Разрухе вышло что-то подобное. Тот хоть и болгарин, но на Балканах история часто - одна на всех.
Читать далее
12
213