Рецензия на книгу

• 

  outsight2 декабря 2016 г.

  Вылазь, проклятьем заклейменный...

  Двадцать первый… век, очевидно? Он только начался. 2001 год, Республика Македония, война. По стране ползет поезд, в нем - Гордан Коев, программист двадцати пяти лет, едет за границу в поисках лучшей жизни - точнее, просто жизни: альтернатива - мобилизация в горы и смерть от албанской пули. Пункт назначения - Парамарибо, столица-курорт Суринама, в которой тепло, счастливо, толерантно, никогда нет войны и плохого не происходит - одним словом, обобщенная прекрасная заграница.

  В самой Македонии - эпидемия трагической деградации, установить природу которой пытается профессор-филолог Климент Кавай. Эти люди связаны друг с другом через Майю Кавай, которая Гордану - девушка, а профессору - дочь. Сама Майя - в Нью-Йорке, работает над диссертацией и, не зная того, ожидает событий 9/11, которые произойдут на ее и наших глазах.

  С каждой страницей текст наполняется призраками. Они крутятся вокруг Климента Кавая, который ищет под старым Охридом подземный проход в светлое будущее, но находит черт знает что. Они заходят в поезд к Гордану - османы, чекисты и болгарско-македонский просветитель Константин Миладинов. Вместо нового века - прошлое смешанное время. Часы встают. Тепловоз буксует. Магреализм. Балканы

  Каваи и Коевы - герои этой книги, которую Ольга Панькина в предисловии попыталась представить каким-то интеллектуальным авангардом. Намекая на мозаичность текста, какую-то его сложносочиненность, она упоминает 33 персонажа. Как будто такая цифра может что-то значить. Все они - нормальные участники событий той или иной степени второстепенности: такое количество можно насчитать в любом умеренно-большом художественном произведении.

  
  NIKOLA GOLUBOVSKI. Kiss

  На самом деле, перед нами легкий в прочтении наивный роман, простенький и серенький образец современного балканского мэйнстрима. Вероятно, с подачи покойного Момо Капора в наивном жанре там уже лет тридцать пишет каждый второй писатель. И редко кто - хорошо. Османли, против закона жанра, еще пытается умничать - довольно неловко:

  
  Время - феномен со своими автохтонными законами.

  За любовную линию тоже не стоило браться так сильно. Романтические моменты смешны, сомнительны, порою неаппетитны:

  
  “Извини,” - сказал Климент девушке, а та нежно посмотрела на него своими большими синими глазами, которые позже она подарит и Майе.

  “У тебя красивые зубы,” - “Это от мамы,” - “Повезло, что подошли”.
  Другой пример:
  

  
  Он медленно подошел к ней. Майя отметила, что на лице у него были едва заметные оспинки. Поцелуй был на вкус, как бальзам.

  Рижский? Карельский? Звездочка? К чему эти оспинки вообще?

  Еще более сомнителен киберпанк, который местами пытается писать этот зрелый балканский мужчина с усами. Османли неправильно использует слово алгоритм: он думает, что алгоритм - это программа, но он - не программа. Компьютерные диалоги не просто коробят, но ранят:

  
  

  • ...да что ты знаешь об интернете? Ничего. Ты в свое время уроки-то не учил, где уж тебе сегодня разобраться в алгоритмах? <...> Я уже настрелялся джойстиком и решил: если виртуальные войны настолько жестоки, то каковы тогда настоящие?
  • Давай, давай, оплевывай всех и вся. На компьютерах работаете, а культуры, ну, никакой не имеете

    Поезд Гордана должен бы ехать в будущее: так делает любой в мире поезд. Но этот сворачивает сначала в Османскую империю, потом - в Социалистическую Югославию. Как и старые Гордановы часы с поздаводом, этот состав - метафора времени, которое работает плохо.

  
  NIKOLA GOLUBOVSKI. 21 Century Boy

  Думать много не надо. Двадцать первый - роман с открытой идеей:
  

  
  Они действуют на местном уровне, но если задумают что-то глобальное, то мало не покажется никому… слава богу, им не пришло в голову организовать подземный интернационал, тогда бы всем нам пришел конец.

  Вылазь, проклятьем заклейменный… Здесь говорится о мертвецах, которые живут в подземельях по всему миру: приличных людей среди них нет. Мертвецы виноваты во всем. Маразм? Мистика? Нет, всего лишь иносказание. На последних страницах писатель сам объяснит:

  
  Бойтесь мертвых идей... Они сегодня правят миром.

  Две переводческие сноски Ольги Панькиной на странице номер 182 передают атмосферу романа намного лучше, чем ее предисловие:

  
  

  • Дерт - на турецком языке обозначение особой “балканской тоски”.
  • Зейбекико - греческий мужской одиночный танец, передающий тоску и печаль танцора.

    Вся эта книга - и вправду странная a solo тоска одного единственного человека - автора, вокруг которого сгрудились, бессильные и неубедительные, персонажи-призраки в количестве тридцати трех человек. Как ни печально, но именно Османли в этой книге - главный носитель мертвых идей. Беспокойный призрак, он глядит в двадцать первый из казарменного социализма своей молодости ностальгирует по маршалу Тито - несмотря на злую милицию в поезде и упомянутый раз Голи-Оток. У Владимира Зарева в Разрухе вышло что-то подобное. Тот хоть и болгарин, но на Балканах история часто - одна на всех.

  12

  213