Собор Парижской Богоматери

Его родители были чудаки и оставили ему в наследство молчаливый характер

Но когда дитя утрачено, эти тысячи радостных, очаровательных, нежных образом, которые обступают крошечный башмачок, превращается в источник ужасных страданий. Хорошенький расшитый башмачок становится орудием пытки, которое непрестанно терзает материнское сердце. В этом сердце звучит все та же струна, струна самая затаенная, самая чувствительная; но вместо ангела, нежно прикасающего к ней, ее дергает демон.

Не думаю, чтобы во всей Вселенной было что-нибудь отраднее тех чувств, которые пробуждаются в сердце матери при виде крошечного башмачка ее ребенка. Особенно если это праздничный башмачок, воскресный, крестильный башмачок, расшитый почти до самой подошвы, башмачок младенца не ставшего на ножки.

Ты страдаешь, не правда ли? Тебе холодно, мгла слепит тебя, тебя окружают стены темницы? Но, может быть, в глубине твоей души еще теплится свет, пусть даже то будет твоя ребяческая любовь к этому легкомысленному человеку, который забавлялся твоим сердцем! А я – я ношу тюрьму в себе. Зима, лед, отчаяние – внутри меня! Ночь в душе моей!

Это великое молчание, эта великая скорбь, это великое забвение, поглотившее все, кроме маленького башмачка, производили на них такое впечатление, как будто они стояли перед алтарем в дни Пасхи или Рождества.

В виде печатного слова мысль стала долговечной, как никогда: она крылата, неуловима, ннистребима. Она сливается с воздухом. Во времена зодчества мысль превращалась в каменную громаду и властно завладевала определенным веком и определенным пространством. Ныне же она превращается в стаю птиц, разлетающихся на все четыре стороны, и занимает все точки во времени и пространстве.

Он окрестил своего приемыша и назвал его "Квазимодо" - то ли в память того дня, когда нашел его, то ли желая этим именем выразить, насколько несчастное маленькое сознание несовершенно, насколько начерно сделано. Действительно, Квазимодо, одноглазый, горбатый, кривоногий, был лишь "почти" человеком.

Печать, этот гигантский механизм, безостановочно выкачивающий все умственные соки общества, неустанно извергает из своих недр новые строительные материалы для своего творения. Род человеческий — весь на строительных лесах. Каждый ум — это каменщик.

Под человеческий - весь на строительных лесах. Каждый ум - это каменщик. Самый смиренный из них заделывает поручаемую ему щель или кладёт свой камень ... Ежедневно вырастает новый ряд каменной кладки. Независимо от отдельного, самостоятельного вклада каждого...

Самостоятельность содействует росту. Резьба становится ваянием, роспись - живописью, литургия - музыкой. Это как бы расчленившаяся после смерти своего Александра империя, каждая провинция которой превратилась в отдельное государство.

На челе этого старейшего патриарха наших сборов рядом с морщиной неизменно видишь шрам. Tempus edax, homo edacior, что я охотно перевёл бы таким образом: "Время слепо, а человек невежествен".
Время прожорливо, а человек ещё прожорливей(лат.)

Он решил попытать счастья, но предварительно обратился с пламенной мольбой к чучелу, которое намеревался обобрать, ибо ему казалось, что легче умилостивить его, чем бродяг.

Пречистой девы.

— Господи помилуй! — пробормотал Гренгуар. — Кажется, теперь мне будет слишком жарко! 

Минута была критическая. Гренгуар мог попасть из огня да в полымя. Он сделал нечеловеческое усилие, на какое способен только фальшивомонетчик, которого намереваются бросить в кипяток. Вскочив, он швырнул соломенный тюфяк на ребятишек и пустился бежать. 

— Пресвятая дева! — воскликнули дети. — Торговец железом воскрес! — И бросились врассыпную.

Внимание толпы, подобно солнцу, совершало свой кругооборот: возникнув на одном конце зала и продержавшись одно мгновение в центре, оно перешло к противоположному концу

— Тем не менее у вас довольно жалкий вид.

— Жалкий - да, но не несчастный!

На лице этого престарелого царя наших соборов рядом с каждой морщиной обязательно находится и глубокий шрам. Tempus edax, homo edacior - Время прожорливо, человек еще прожорливей (лат.). Эту пословицу я бы охотно перевел так: «Время слепо, а человек глуп»

Solus cum sola non cogitabuntur orare Pater noste
— (лат.) Наедине мужчина и женщина не станут заниматься чтением “Отче наш”