Mrs. Dalloway and Essays

Скажите, друзья, а вы ждёте идеальных условий для чтения каких-нибудь особенных книг? Некоторые из вас, я знаю, ждут. Может, и мне стоило подождать читать эту книжку, подождать, когда можно будет усесться с ней летним вечером на террасе и читать под пение птичек... Да только нет у меня террасы, а все летние вечера заняты гораздо более прозаичными делами. И не только летние. Мои "идеальные" условия - пригородные электрички. Так вот, эта книжка - не для чтения в электричке.

200 страничек маленького формата, могла ли я читать их целую неделю? О, да. И читала. Вроде всё как я люблю: много воспоминаний о молодости, много рассуждений о чувствах, а ещё и Лондон описывается, Лондон! Моя мечта... И текст-то такой, спасибо заодно и переводчику, что каждую вторую фразу хочется выписывать, а потом цитировать при случае. Но всё равно - не моё. Не то. Скучно. Вот читала я "Остаток дня" Исигуро: вроде бы то же тягучее повествование, то же отсутствие действия, а читала взахлёб, оторваться не могла. А тут... Главная героиня какая-то... акварельная, размытая... Не поняла я даже, а нравится ли она мне.

Сумбурно как-то получилось и неконкретно. Может, идеальные условия мне бы и правда помогли? Ставлю 4* из уважения к личности автора, а ещё потому, что всё-таки кое-какие моменты порадовали.

P.S. - Ввожу тэг "В электричке не читать!")))

Можно сказать, что я готовилась бороться с романом, а не читать. Попавшиеся на глаза отзывы предрекали отсутствие сюжета, невнятность и скуку. Пугало словосочетание  "поток сознания".  Еще и оценка на ЛЛ - 7,6 из 10, тоже добавляла беспокойства.
А роман, раз, и понравился. Как начала читать, так и радовалась все время. Этот самый "поток  сознания" оказался чудо как хорош. Мне кажется, я и сама  вот как-то так в действительности всё время  размышляю и думаю обо всем, что в голову придет и сама с собой за всех разговариваю.  Очень приятное состояние. Только обычно-то я одна за всех. Здесь же (раздолье -то какое!) сознание из одного персонажа в другого переходит и думы-мысли каждого из них на рассмотрение выдает.  И без особых событий мы узнаем о людях множество вещей. В том числе и таких, которые они вслух и сказать не могут. И прошлое их узнаем и планы на будущее.
Начинается и заканчивается роман с погружения в сознание главной героини миссис Дэллоуэй.  Во время не такие уж активных внешних действий: прогулка, пара встреч, несколько бесед, послеобеденный отдых  и прием гостей- миссис Кларисса Дэллоуэй встречается с разными людьми и в момент этих встреч мы попадаем в их потоки сознания.  И  вот мы, то  смотрим на мир глазами Питера Уолша бывшего её возлюбленного, получившего в свое время отказ,  то отправляемся с  ее дочерью Элизабет и ее учительницей мисс Килман  по магазинам или с мужем Клариссы Ричардом на обед к леди Брутон, а потом с чудесным розами к жене. И из мыслей других людей и самой Клариссы создаётся её образ, образ англичанки, аристократки, обеспеченной "мужней" жены желающей быть свободной, самой собой, проживающей интересную (неинтересную -?) жизнь. Женщиной 52-х лет желающей убедиться, что жизнь не прошла мимо, что она всё в своей жизни сделала правильно. Что она в конце концов хозяйка своей жизни.
Точнее и ярче воспринять послевоенный противоречивый мир 20-х годов помогает  ветеран Первой мировой войны Септимус Уоррен Смит. Он страдает посттравматическим стрессовым расстройством.  Вот он оказывается прямо жёстким хозяином своей жизни. А может и не хозяином, а просто исполнителем чужой злой воли?
Вот так я и металась мыслями вслед за "потоками сознаний" героев. Всяко разно думала и анализировала  И в своей жизни поковырялась попутно. Темы размышлений были такие: о женских правах и свободах, о любви однополой и "как положено", о гендерном самоопределении, о счастливых и не очень семьях, о том как слова расходятся с делами, о преклонении перед сильными мира сего  и трепете перед властью, о людских бедах и болезнях, о тонкой грани между платой за помощь и наживой на страждущих, о бедах, которые приходят  вслед за войной.
Хорошая книга. Собираюсь перечитать через некоторое время. Попробовать её на вкус, так сказать, в иной момент времени, в другой стремени зрелости меня .

Миссис Дэллоуэй - это роман, написанный британской писательницей Вирджинией Вулф и опубликованный 14 мая 1925 года, когда Британия имела дело с травмой после Первой мировой войны. В основе этого романа заложен феминизм с идеальным сочетанием художественных и эмоциональных ценностей в правильных пропорциях с харизматичным и обоснованным подходом к характеристике ключевого воображаемого персонажа романа Миссис Клариссы Дэллоуэй. Вирджиния Вулф успешно загипнотизировала роль миссис Клариссы Дэллоуэй в сознании читателей, и никогда, ни в какой момент, не возникало никаких сбоев или путаницы, хотя роман переключается между прошлым и настоящим и был представлен в лучшем виде, не ставя под угрозу знания читателей. Вульф установил особый стиль и подход при представлении этого романа и поддерживал его на протяжении всего романа, объединяя всех персонажей и тесно связывая каждую сцену, как Теория хаоса.

Этот роман также показывает мощь Британии и ее роль в колониальную эпоху,и, возможно, этот роман был инструментальным или специально предназначенным для преодоления стресса Британии после Первой мировой войны. Она также демонстрирует роль женщин в британском обществе и их влияние на британскую политическую иерархию. Ключевой персонаж Миссис Дэллоуэй происходит из британского высшего светского общества, и другие персонажи, вращающиеся вокруг этого ключевого персонажа, также находятся на том же уровне, и таким образом Вульф значительно уточняет, что в конце 20-х годов роль женщины была современной, независимой и устанавливала новые ориентиры в британском обществе. Роман также указывает на существенное различие между аристократическим обществом, которым обладала Британия с превосходством, и обществом низшего среднего класса, которые были основой всего британского колониального и промышленного успеха. Это различие было прекрасно показано путем соотнесения этих событий с катастрофой после Первой мировой войны. Вульф указывает, что британское аристократическое общество не было радикально затронуто Первой мировой войной и пожинало плоды британского колониального богатства, но средний класс сильно страдал, поскольку людям приходилось иметь дело с умственной и эмоциональной болью, которую им подарила война. Однако Вульф прекрасно пытался убедить читателей в том, что не только семья среднего класса, но и богатое аристократическое общество страдает, подчеркивая травму одиночества, преследующую героиню романа Клариссу, происходящую из аристократического происхождения.

Вульф успешно переносит своих читателей в трансгосударство, где читатели ощущают силу материалистического мира и конъюнктурное отношение исторического и политического гнева, которым подпитывается война. Вульф описывает, что колониальное отношение Британии может установить новый мировой порядок и помочь Британии пожинать свои плоды в долгосрочной перспективе. Теоретически это может принести пользу в долгосрочной перспективе, но это также приведет в ярость людей других миров, которые в равной степени пытаются конкурировать с Британией и за эгоистическое дело, которое Вульф объединяет все это, приводя концепцию теории Дарвина, которая означает "выживание наиболее приспособленных", и формируя эту концепцию с потоком, приводя мягкий аргумент, который Кларисса имеет над леди, которая пытается обратиться в христианство.

Атеистическая догма в романе

Читатель этой современной эпохи должен был бы представить себе страдания и лишения, которые пережил бы в те времена один из выживших после Первой мировой войны. Там был экономический фон, и люди перемещались в другие страны по своему выбору, и везде были семьи, которые потеряли своих близких в битве. Это была человеческая ошибка, но в конечном счете она была передана Богу и возложила на него ответственность за эту войну. Вульф ясно упомянул об этом в романе, Когда Кларисса высказывала свое мнение о религии Мисс Килман, которая пыталась обратить ее в свою веру. Она подавала пример войны и считала Бога ответственным за нее. В какой-то момент мнение общей массы того времени было выражено указанием: "где был Бог, когда люди убивали друг друга?”

Шекспир в качестве центрального мотива

Как уже упоминалось, Кларисса несколько раз повторяет в романе строчку из Цимбелина, чтобы успокоиться, когда у нее появляются мысли о смерти. Но это не единственный раз, когда Шекспир появляется в романе. Напротив, его многочисленные проявления внушают надежду, потому что они могут представлять собой концепцию поиска утешения в искусстве. Септимус, например, утверждает, что он очень ценил Шекспира и даже хотел стать поэтом, но с тех пор, как он потерял всякую надежду, он больше не находит утешения в поэзии. Поэзия Шекспира включает в себя множество эмоций, которые полностью подчеркивают чувствительность Клариссы и Септимуса. Напротив, Ричард Дэллоуэй и Леди Брутон не читают и не ценят Шекспира. Вот как еще раз иллюстрируется разрыв между консервативными и более современными людьми.

Кларисса также использовала цитату из Отелло во время лета в Буртоне, когда она еще не была замужем за Ричардом Дэллоуэем и открыто делилась своими мыслями. Она провела это лето вместе со своей самой близкой подругой Салли Сетон, и когда она собирается встретиться с ней за ужином, она говорит:

.(Отелло, II-1). Отелло - это еще одна трагедия Шекспира. Отелло, обманутый своим слугой Яго, верит, что у его жены, Дездемоны, был роман. В результате Отелло убивает Дездемону, а затем совершает самоубийство. Отелло произносит эти процитированные слова в момент чистой любви и счастья, прежде чем происходит все трагическое.Таким образом, когда Кларисса использует эту цитату, она, с одной стороны, указывает на то, что должно произойти нечто трагическое, а с другой-иллюстрирует великую любовь, которую Кларисса всегда испытывала (и до сих пор испытывает) к Салли Сетон. Во время ужина Кларисса была представлена Ричарду Дэллоуэю, и поэтому этот момент знаменует конец отношений Клариссы с Салли и начало ее собственной личной трагедии.

Все эти описанные встречи с Шекспиром на протяжении всей книги оправдывают, почему он и его литературные произведения можно рассматривать как центральный мотив.

Я решил, что обязательно прочитаю "Миссис Дэллоуэй". Книга и так давно на примете. Надо еще рецензию написать; другие читать будут. И вдобавок, думал я, какой стиль — поток сознания, будто нарочно поджидающий читателя.

Но только — только непонятно, отчего мне вдруг так не понравилось это произведение? Произведение, занимающее почетное и, конечно же, неоспоримое место в сокровищнице мировой литературы, бесспорный образчик классического романа. Как кто-то, кто потерял в траве жемчужину или бриллиант и, раздвигая высокие стебли, все ищет, ищет напрасно и наконец обнаруживает пропажу у самых корней, так и я внимательно искал, перебирал причины; нет, это не из-за языка, которым написана книга; подумаешь, поток сознания, ну и пусть (ведь Фолкнером я восхищаюсь); это факт. А тут чувство какое-то, неприятное чувство примешано, которое было, наверное, уже в самом начале чтения. Но что здесь такого ненатурального? Миссис Дэллоуэй. А! Персонажи! Вот оно! Действующие лица! Все они какие-то нелепые, я не увидел за ними характеров, не понял первопричины, по которой они все вместе собрались на страницах романа. Вот оно! Вот!

Вирджиния Вулф, "так любящая слова", в действительности показалась мне лишь умелым фокусником, который этими самыми словами играет; жонглирует ими; вынимает из шляпы своего творчества то те, то другие фразы; красивые, но не несущие в себе глубокого смысла; они лишь обрамление для пустой истории с пустыми героями. Бесконечные переплетения слов, которые оформляются в огромные, растянутые на полстраницы предложения, смысл которых можно понять лишь благодаря многочисленным знакам препинания — да, именно они являются единственным остовом всей книги в том виде, в каком это увидел я. Писательница предстала передо мной в роли человека, который виртуозно владеет языком, умеет передать мельчайшие детали по-настоящему образно, но — забывает о главной своей цели, увлекшись экспериментами со средствами, которые должны к этой цели вести.

Сама же Кларисса Дэллоуэй, которой "люди нравятся больше капусты", но в восприятии который и любовь, и религия "омерзительны и та и другая" (и если второе я могу понять и принять, то ее неумение любить — любить как мать, как жена — вызывает во мне чуть ли не отторжение) стала для меня особой неискренней; я не смог поверить, что она — живой человек, а не просто образ, сотворенный умелой Вирджинией Вулф при помощи своего таланта играть словами. Эта женщина уверена, что "единственный дар ее — чувствовать, почти угадывать людей", а еще — "приносить жертвы", ибо "больше ей ничего не дано хоть сколько-то стоящего"; в действительности же она не способна распознать даже чувства своей родной дочери, не говоря уже о других людях, которые, в ее представлении, не более чем гости на приеме. Другие персонажи, с их напускными проблемами и переживаниями, вообще не вызывают у меня каких бы то ни было чувств; это всего-навсего марионетки, которые держатся на ниточках из туго сплетенных слов.

Возможно, у меня отсутствует чувство пропорции, которое стало идолом для сэра Уильяма Брэдшоу и которое так боялась утратить леди Брутн; возможно, именно этого не хватило мне для понимая великого замысла Вирджинии Вулф и характера Клариссы Дэллоуэй? Но, по крайней мере, во мне не пустила корни богиня, имя которой — Жажда-всех-обратить; скажу больше, эта дама свила гнездышко в сердце самой Клариссы, ибо она, хоть и утверждает обратное, не способна уважать людей, которые хотят быть сами собою. В отвлеченном смысла — да, ее умиляет старушка напротив, которая поднимается по лестнице и выглядывает в окно, но, когда речь заходит о непосредственном ее окружении, миссис Дэллоуэй глубоко противна та же мисс Килман — толстая, безобразная женщина, которая единственная из всех на страницах книги умеет страдать; пусть и самозабвенно, эгоистично, но все же — страдать по-настоящему, а не из-за выдуманных горестей, которыми тешатся другие действующие лица. Страдать из-за своей веры, из-за Элизабет, из-за немцев, из-за еды, ставшей для нее "единственным утешением"; другие же могут страдать лишь из-за своих приемов; из-за того, попадет ли их письмо в "Таймс"; из-за того, какое ожерелье подарить жене — просто так, без повода; или из-за того, как лучше сказать этой жене: "Я тебя люблю". И больше в них нет ничего.

Так что роман Вирджинии Вулф остался мною не понят, не оценен, и да простит она мне мое неумелое подражание ее изощренному стилю, а также многочисленные цитаты — прямые и не очень, — которые стали единственной причиной поставить две звезды вместо одной, ибо подобные изыскания, пусть и занимающие не более 200 страниц, не вызывают во мне восхищения.

Эта литература, которую надо знать как читать. Здесь правда есть ощущение, что сюжет и основные действия вырезали. Когда посмотрела лекцию Андрея Аствацатурова, поняла, что текст написан так специально — Верджиния боролась с сюжетом как явлением. Написано все импрессионистки, широкими или небольшими мазками, чтобы выделить яркость моментов и передать от них впечатления. 

Текст очень поэтичен и через различные метафоры передает красочность момента. Но сами моменты как будто отсутствуют, поэтому, когда не видишь, что произошло, не видишь основы, по котором случились эмоции и впечатления, этому либо не веришь, либо не проникаешься. Поэтому текст не вызвал у меня эмоций и впечатлений. Солнце всходит и заходит — ок, птицы поют — ок, но я это ощущаю каждый день.

Сильный психологизм напомнил тексты Толстого, и я была удивлена, когда узнала, что Верджиния считала себя его ученицей. Особенно встреча Питера Уолша и Клариссы напомнила его тексты. Наверное, английская литература правда многое подчерпнула из русской.

Перескакивание с персонажа на персонажа, которые находятся в одном парке, мне далось легко. Даже сиюминутный, казалось, персонаж тут раскрывается и ему уделяется много внимания, поэтому не скажу, что тут есть какой-то четкий один или два главных героя.

В общем, книга дарит новый опыт взаимодействия с текстом, но для меня важный критерий книги является то, буду ли я к ней возвращаться. Мне кажется, я запомню ее как феномен интересной техники, но перечитывать и искать что-то новое для себя не захочется. 

В наше время разве что ленивый еще не пишет. Кто-то издается, кто-то делает наброски для ЖЖ, кто-то строчит посты для аудитории в телеграмме. Словом, каждый выбирает свой формат. А вот столетие-другое назад картина среди пишущих была совсем иной, особенно если говорить о женщинах. Они в принципе своей обладали меньшей свободой. Даже считалось, что, мол, работать они конечно могут, учительницами там, медсестрами, гувернантками, но это пока не выйдут замуж. И вопрос замужней работающей женщины не рассматривался совсем. А зачем, у нее есть муж, значит, есть и доход. Про всякую самореализацию на рабочем поприще, разумеется, можно было забыть. Кухня, киндеры и прочие К, там и самореализуйтесь. Быть писательницей, с одной стороны, легче. Не надо отвлекаться от дома и далеко уезжать. С другой стороны, остается все та же проблема, чтобы в обществе мужчин: издателей, критиков, тебя признали. И все же литература донесла до нас некоторые яркие женские имена, которые остались в памяти людей спустя долгие годы. Полагаю, в Англии романы сестер Бронте проходят в школах. Мы, конечно, не читаем их на уроках (у нас вообще очень слабо преподается зарубежная литература, но, правда, много и своих талантов, их бы охватить), но, с другой стороны, зато люди могут открыть их сами для себя, без принуждения учителя, и в том возрасте, когда им это действительно интересно. Вирджиния Вулф - тоже имя, как я бы дерзко сказала, примерно из той эпохи. Хотя, на самом деле, она моложе сестер примерно на полвека. Они остались еще в чинном XIX веке, она же уже шагнула в переломный XX. Их удел - должности гувернанток, если не они сами, то их героини в книгах таковы. Она же уже свидетельница движения суфражисток, ярая феминистка. Забавно, что и Джейн Эйр тоже считали феминисткой по духу. Это образ достаточно сильной и яркой натуры, а не скромной мечтательной гувернантки.
Конечно, каждая из авторов имеет свою аудиторию, своих поклонниц. Но сестры Бронте все же более известны и более популярны. Вполне понятно, что Вулф заинтересовалась их персонами (возможно, она и выросла на их книгах), и ей захотелось записать в этом эссе свои мысли об авторах нашумевших книг.
Откровенно говоря, я не очень люблю/понимаю творчество Вулф. Для меня прочитанные романы слишком хаотичны, слишком непонятна конечная цель, сумбурное действие неизвестно во имя чего. Возможно, причина этого как раз в то, что автор просто выплескивала на бумагу свои переживания, свои мысли. А человеком она была, пожалуй, несчастливым. Утраты близких родных в раннем возрасте пошатнули ее психическое здоровье, она была неуравновешенной, страдала срывами. И те ее произведение, которые я читала, также полны этих метаний, разбросанности и внутреннего надрыва женщины. Да, ей непросто жилось в ее время, когда надо было преодолеть все социальные условности, преодолеть все то, что внедрялось в тебя с рождения, что витало в окружающей среде, презреть мнение всех знакомых, оказаться изгоем. Это не временные закидоны девочки-подростка, решившей заделаться готом. Это вполне осознанное изгнание себя из привычного “приличного” общества, а на такое способны немногие. Конечно, психиатрические проблемы тоже наложили свой отпечаток на происходящее. Но о них я судить не берусь, ибо “голова - предмет темный и исследованию не подлежит”.
И вот, в этом эссе, она пишет о знаменитых писательницах прошлого, знаменитых сейчас и в ее время, но не в их. И, наверное, волей-неволей сравнивает себя с ними. Быть может, гадает, насколько станет известной после смерти она? Или же ее имя забудут потомки? Но нет, ей кажется, такого не случится. “Условия жизни оставляют свой след и в книгах” - и это автор пишет не только о них, но и о себе. Но сестры Бронте не близки ей по духу. Я бы не сказала, что здесь говорит элементарная зависть. Скорее, просто разные жизненные цели. А талантливый писатель, который воспевает конкретную цель, не может не задевать душу. Либо тебя это восторгает, либо возмущает, и ты жаждешь вступить с ним в полемику. Но уж точно не остаешься равнодушной. Джейн Эйр - это сильная личность (что, безусловно, импонирует Вулф), но все устремление Джейн - это любовь. Она горда и независима, но все это имеет целью лишь растопить сердце хозяина. Нельзя сказать, чтобы сама Вулф бежала от любви, но по ее романам видно, что семейная жизнь слишком дорого обходится женщине, для этого ей приходится растоптать все свои стремления к самореализации. И она считала это слишком высокой платой за семью и детей.
Критикует она Бронте и с чисто технической, литературной точки зрения. Не так выписаны характеры, слишком прямолинейно, не хватает многогранности, берет пылом и страстями, а не логикой и философией. Что ж, разные писатели и разные подходы. И у каждого найдется свой читатель. Кто-то согласится с мнением Вулф, кто-то же слишком любит творчество Бронте и может оскорбиться за любимого писателя. В любом случае, хоть это и несостоявшийся диалог, скорее, монолог, но для собратьев по перу вполне логичен детальный анализ творчества друг друга. Не поверхностная критика, а что-то пропущенное через свое сердце, свой опыт, свое восприятие. Так что поклонникам Вулф будет интересно почитать.

Да, именно ассоциации с картиной Сальвадора Дали преследовали меня весь роман Вирджинии Вулф. В нем речь идет об одном дне из жизни не совсем счастливой женщины, миссис Дэллоуэй, но этот день был наполнен ее любовью к жизни. И, как и в вышеупомянутой картине Дали, все события, мелочи этого дня проистекали один из другого и переходили друг в друга. Это был поток сознания, но поток не бредовый, а осмысленный, с легкостью задерживающийся и перепархивающий с одного маленького события на другое.

Вышеупомянутая картина

Романтичность с оттенком легкой иронии, стремление запечатлеть на бумаге сиюминутное, преходящее, стремление проникнуть в духовный мир человека, посмотреть на жизнь его глазами, постараться понять причины его поступков и поведения, уловить все переливы его чувств, настроений и мыслей -- так вкратце можно охарактеризовать прозу одной из лучших представительниц западноевропейской литературы начала двадцатого века английской писательницы Вирджинии Вульф.
По глубокому убеждению писательницы, никогда не следует судить о людях или событиях однозначно – все переменчиво, все относительно, а истина многолика и многогранна. Да и существует ли она? Не пустое ли это слово, придуманное философами и подхваченное писателями, чтобы придать своим суждениям неоспоримую авторитетность? Отсюда и стремление писательницы дать картинЫ (а не картинУ!) мира, каким его видят персонажи романа. И надо признать, картины эти очень разные…

КЛАРИССА

Ранее солнечное июньское утро 1923 года. Миссис Деллоуэй вышла из дому, чтобы купить цветы для вечернего приема, который она устраивает сегодня. Ей уже за пятьдесят, она только что оправилась после болезни, и прогулка по городу позволит заодно и развлечься немного, и отвлечься от грустных мыслей, которые нет-нет, да одолевают ее. Она очень любит гулять по Лондону:

Вот так, незаметно, читатель окунается в поток сознания героини романа. Это воспоминания и размышления о близких ее сердцу людях: о Питере Уолше, с которым у нее в молодости был роман, но женой которого она так и не стала; о Салли Сетон, отчаянной и восхитительной Салли, с которой ее связывала не просто девичья дружба, а какая-то даже влюбленность; о своей семнадцатилетней дочери Элизабет, о ее странной (детской, говорит муж) привязанности к собачкам и к мисс Килман, учительнице истории, ханже и весьма неприятной особе… Впрочем, упоминание о последней нарушает спокойное течение мыслей Клариссы Деллоуэй, но к счастью – вот и конечная цель прогулки: цветочный магазин! И ароматы благоухающих цветов завораживают, опьяняют, позволяют отвлечься хотя бы на миг от внезапно нахлынувших неприятных мыслей… Да и сама Кларисса рада любой возможности уйти от забот и тревог…
Перед нами предстает женщина -- чуткая, обаятельная, тонкая душевно, видящая красоту везде и повсюду и радующаяся ей:

И вместе с тем какая-то беззащитность сквозит в ее облике, какая-то неуверенность в себе… Возможно, это и провоцирует Клариссу на некоторое позерство, картинность: вот она хозяйка респектабельного дома, устраивающая пышные приемы для высокопоставленных гостей, вот она (мысленно, правда) приходит в больницу к приятельнице с книгой ободряющих стихов (ну прямо ангел-утешитель!). Она и сама замечает, что «вечно делает что-то не просто, чтоб делать, а чтобы понравиться; полный идиотизм, <…> никого ведь не проведешь.»
Это желание – и самоутвердиться, и найти точку опоры в жизни -- делает понятным ее отказ утонченному, но требовательному (к ней, не к себе!) и эгоцентричному Питеру Уолшу и выбор в пользу пусть несколько простоватого, но такого надежного Ричарда Деллоуэя! «Потому что в браке должна быть поблажка, должна быть свобода и у людей, изо дня в день живущих под одной крышей; и Ричард ей предоставляет свободу; а она - ему.»
Этой женщине нужны стабильность и уверенность: ведь, по ее глубокому убеждению, «…прожить хотя бы день - очень-очень опасное дело»), и она обретает их не только созданием имиджа благополучной респектабельной дамы, но и благодаря внутренней подсознательной установке: думать только о хорошем, пытаться видеть красоту и испытывать радость от самых обычных явлений жизни и радоваться каждому прожитому дню!

Не все люди так могут. Как трудно бывает отвлечься от повседневных забот, от грустных мыслей, особенно стареющей и только что перенесшей болезнь женщине! Однако Клариссе посчастливилось: она находится как бы между двумя мирами: действительным, за который она цепляется всеми силами и в котором она (если начистоту!) – уже немолодая женщина, муж которой так и не достиг высот карьеры, имеющая трудности в общении с дочерью, прошедшая мимо любви, и -- возвышенным, в котором все те же люди и события жизни видятся несколько иначе (как она сама замечает: «здесь одна комната, там другая»), и поэтому обретают глубокий смысл, значимость, ценность, судьбоносность.

СЕПТИМУС

Война закончилась… Но не для всех. В это же прекрасное июньское утро в одном из скверов Лондона мы видим странную парочку: молодые мужчина и женщина, похоже муж и жена. Он весь погружен в свои мысли и почти не реагирует на окружающих (на самом деле реагирует, но очень болезненно), она – растеряна, расстроена, взволнована, подавлена. Это Септимус Смит со своей женой-итальянкой Лукрецией. Еще совсем недавно восторженный и утонченный юноша, романтик, восхищенный Шекспиром и Мильтоном, в порыве патриотических чувств добровольно вступивший в ряды солдат для участия, как уже после оказалось, в самой жуткой, самой кровопролитной войне – Мировой войне 1914 года. И хотя ему посчастливилось выжить и физически остаться абсолютно невредимым, война искорежила его душу, исказила мироощущение, разрушила систему ценностей. Жуткие ситуации по-разному влияют на людей: одни реагируют на них сразу бурным выражением чувств, другие же, как Септимус, сохраняют поначалу внешнее (и как им самим кажется – и внутреннее тоже) спокойствие и даже безразличие, которое словно цепями сковывает душу, делая ее поначалу (а иногда и на всю жизнь!) бесчувственной, неспособной ни страдать, ни радоваться. И потребуется немало дней, месяцев, а может быть и лет, чтобы душа стала рвать эти цепи, чтобы все-таки заявить миру протест, выкрикнуть, как же все-таки ужасно то, что она видела, пережила, но так и не смогла принять и смириться, потому что такое принять нельзя… А ведь есть другой мир: горний, и только этот мир возможен для Септимуса сейчас, а там, на земле, где люди – там плохо, там несправедливость, там насилие, там страшно… И все же жизнь сама по себе, без людей – прекрасна, и жить хочется, еще как хочется! Но люди злы, от них нужно держаться подальше: они убивают не только физически, но и духовно, пытаясь на душе заработать деньги, сделать себе имя, обустроить жизнь. Его доктора, доктор Доум и доктор Уилборн, по мнению Септимуса – сущие злодеи. Как же иначе их назвать, если они пытаются управлять его душой, ничего, по сути, о ней не зная и не желая знать – им это просто недоступно! Первый считает, что болезнь Септимуса – просто малодушие, вызванное депрессией, и предлагает в качестве лечения отвлекаться, почаще посещать мюзик-холлы, усилить рацион питания и завести, наконец, ребеночка. Второй, светило в области психиатрии, выдвинувший теорию «пропорций», мыслящий «научно», понимает, что имеет дело с тяжелым и запущенным случаем, который уже не вылечить, остается одно: поместить пациента в психиатрическую лечебницу. Септимус ненавидит и одного, и другого, но спасение невозможно: даже преданная и любящая жена Лукреция не может воспрепятствовать вторжению этих шарлатанов и карьеристов в жизнь и ее, и Септимуса. Остается одно – не даться все же им в руки; даже ценой собственной жизни – не отдать свою душу на поругание этим проходимцам, не позволить им перечеркнуть и разрушить те светлые видения и картины, те сказочные миражи, которые открываются временами его внутреннему взору, то блаженство, ту эйфорию, в которую иногда впадает его измученная душа. Уж лучше самоубийство! И Септимус погибает.

Трагедия Септимуса Смита -- это не только трагедия интеллигента-гуманитария, испытавшего ужасы войны и не нашедшего в себе сил жить и радоваться жизни после этого. Это трагедия целого поколения, у которого война безжалостно и грубо разрушила с таким тщанием воздвигнутую всей предшествующей европейской культурой систему ценностей, отняла веру в разум, надежду на светлое будущее, на справедливое общественное устройство. Как жить после этого? Нет прежней наивной радости бытия как у греков, оптимистичной возрожденческой веры в человека, нет надежды, наконец, на просвещение как панацею от всех бед: они просто не смеют, да и не хотят так жить! Вот в чем истинная трагедия!

У ОКНА

Ну а Кларисса? Ведь война обошла ее стороной, и жизнь ее, по крайней мере внешне, сложилась довольно-таки благополучно: она богатая светская дама, муж – член парламента, красавица-дочь. Но если вглядеться пристальней, то мы увидим вечно колеблющуюся женщину, интуитивно (к ее счастью!) и искренне (к ее чести!) пытающуюся не поддаваться тоске и сомнениям, пытающуюся самоутвердиться, как в глазах общества, так и в собственных. Но не только с целью самоутверждения она устраивает приемы гостей, где собираются нужные люди, идет обмен мнениями, намечаются новые знакомства и связи. Для нее такие приемы – своего рода жертвоприношения, благодарность жизни, стремление задержать течение времени, сделать выразительней серую бесформенную массу похожих один на другой дней, осмыслить происходящее, запечатлеть образы - и свой собственный, и своих ближних.

Кларисса не верит в Бога, но у нее есть жизненный принцип: нужно делать добро ради самого добра. И быть благодарной за каждый прожитый день. И видеть красоту везде и повсюду. И делать жертвоприношения. Это хорошие жизненные принципы, и дай Бог, чтобы они помогли Клариссе справиться с маячащей впереди старостью, с возможным одиночеством, с надвигающимися роковыми годами, несущими Европе фашизм и новую мировую войну… Дай Бог! Ее создательнице, Вирджинии Вулф, они не помогли… Но это уже совсем другая история…

И не неспроста на приеме, который устраивает Кларисса, в самый разгар, когда уже все наладилось и гостиная полна высокопоставленных особ, и великолепная миссис Деллоуэй блистает в своем серебристом русалочьем платье, притягивая все еще восхищенные взгляды окружающих… звучит сообщение о самоубийстве Септимуса. Кларисса в смятении, Кларисса расстроена, ей жаль его (по человечески, по матерински), и одновременно не жаль, она даже немного завидует этому молодому человеку: «Она рада, что он это сделал; взял и все выбросил, а они продолжают жить» (тоже по-человечески, но по-философски!).
Они никогда не были знакомы – изнеженная светская дама и прошедший через ужасы войны молодой мужчина, но есть что-то, что их объединяет. И Кларисса чувствует:

Чем же? Возможно, интеллигентностью и тонкостью (даже хрупкостью) натуры, не способной (и не желающей!) перемалывать тяготы жизни, не способной примириться с ужасающей несправедливостью мира и общества. И еще – ощущением, что этот земной мир не единственно возможное место пребывания для человека, что есть иной мир, высший, горний. Но он, в отличие от земного, красив, гармоничен, добр и справедлив. И он реально существует, нужно только не бояться войти в него. Септимус, наверное, уже там…

И Клариссино серебристо-зеленое русалочье платье – не символ ли это какой-то ее потусторонности, отрешенности от мира? Как будто она русалка, вышедшая из воды и принявшая на время женский облик, или наоборот – в преддверии ухода? (Как будто писательница провидела свою судьбу, свой уход!) Ведь по первоначальному замыслу автора миссис Деллоуэй в этот вечер должна была свести счеты с жизнью… Но то ли интуитивно, из мистического какого-то страха (боясь накликать на себя беду?), то ли сознательно, но миссис Вулф оставила жить свою героиню. И все же та «на краю». Питер Уолш, оказавшийся в числе гостей на этом приеме, наблюдает за своей бывшей (бывшей ли?) возлюбленной:

Читатель может только домысливать, что значит этот намек: «стоя на краю». На краю чего: повествования? или же молодости? а может жизни? Трудно ответить. Но «Так ему [Питеру] показалось.»

А пока Кларисса на несколько минут покидает своих гостей, чтобы подышать у окна свежим воздухом и насладиться созерцанием июньского вечернего неба. И вновь неожиданность: «Она-то думала, оно глянет на нее, сумрачное, важное, в своей прощальной красе, а оно серыми, бедненькими штрихами длилось среди мчащихся, тающих туч. Таким она его еще не видела.»
Да, реальность зачастую не оправдывает наших ожиданий. Реальность разочаровывает, но вместе с тем несет и неожиданные сюрпризы, интригующие моменты, новые возможности и… поводы для любопытства: в окне напротив Кларисса замечает старушку. Уж не старость ли это собственной персоной привиделась нашей героине? А та чем-то занята, снует туда-сюда… копошится…Что-то есть в ее манере такое, что вызывает искреннее любопытство Клариссы. И с удивлением для себя она замечает, что и старушка с интересом наблюдает за ней.
А если присмотреться – движения старушки как-то связаны с ходом стрелок Биг-Бена, бой которых отсчитывает время и события, напоминая, что все в этом мире преходяще… А может быть, старушка – из какого-то иного мира? А может быть, само Бытие показалось Клариссе в облике этой старой и суетливой, но конечно же бесконечно мудрой женщины?

И Кларисса интуитивно приходит к выводу: высшая тайна не в любви и не в боге,

Время покажет и жизнь рассудит, права или нет Кларисса, делая такие заключения. И прозвонят ненастным мартовским днем пока еще далекого сорок первого (день самоубийства Вирджинии Вулф) колокола Биг-Бена, возвещая (нет, констатируя): свершилось! Что? -- Пока это никому не известно – ни нашей героине, ни самой писательнице. Но мысль уже незримо витает в их умах – мысль о радости бытия и о его тщетности... Мысль об относительности всего сущего и происходящего, о том, что нет единой, универсальной истины, а есть «одна комната, там другая» и каждый прав по-своему.

Можно не согласиться с этой несколько пессимистичной, возможно ошибочной, но уж точно -- выстраданной, а потому искренней и честной философией героини романа, равно как и его создательницы. Но это только подтверждает мысль об относительности истины.

И еще о той, «другой комнате»… У каждого она своя (хотя не у каждого имеется): наука, религия, искусство, литература… Это высший, духовный мир, ограждающий человека хотя бы на время от насущных забот и волнений и дающий силы жить. И этот мир, возможно, вполне реально существует и совсем не безразличен к нам… Быть может поэтому старушка в окне и наблюдает за Клариссой с таким интересом?

Один солнечный день в середине июня. Один светский приём в середине недели. Одна случайная встреча в середине Бонд-Стрит. Одна история. Две стороны...

Светлая
В самом начале романа Кларисса Дэллоуэй испытает – и как убедительно «испытает», сразу понятно: это не мимолетное, случайное ощущение, а плод долгих раздумий и тщательного самоанализа - «сверхстранное чувство, будто она невидима; невиданна; неведома, и будто другая выходила замуж, рожала, а она только идет и идет без конца в поразительном шествии вместе со всеми в толпе по Бонд-стрит; некая миссис Дэллоуэй; даже и не Кларисса; а миссис Дэллоуэй, жена Ричарда Дэллоуэя». А вся оставшаяся часть романа будет служить опровержением испытанному героиней чувству. Окажется, что и для Питера Уолша, первой любви, и для Ричарда, мужа, и для Салли Сетон, подруги детства, и даже для обиженной мисс Килман Кларисса – личность; уникальная и независимая, особенная; скорее, про Ричарда можно сказать: вон идёт муж Клариссы (и «как могла она выйти за Ричарда Дэллоуэя? За спортсмена, у которого одни собаки на уме»).
Это светлая сторона истории, есть и...

Тёмная
Примерно в то же время, когда Кларисса отмахнётся от своего «сверхстранного чувства»: «наплевать, наплевать», Реция, жена отравленного войной Септимуса Уоррена-Смита, в отчаянии и бессилии пожелает мужу смерти: «Уж лучше б он умер!» А всю оставшуюся часть романа будет бороться за его жизнь. Ведь её муж «ничего-ничего плохого не сделал», он добрый и порядочный, настоящий джентльмен, и смелый - отличился на войне, а потом ему дали «весьма ответственную должность», и были блестящие возможности, и впереди ждало счастливое будущее. Что же произошло? Да, его друга убили на войне, перед самым перемирием. «Что ж, бывает. У всех убивают друзей на войне». Но война закончилась, мир подписан, мёртвые закопаны. Что не так?

И правда, странные какие-то герои: Кларисса боится смерти и только поэтому любит жизнь, Септимус опасается и жизни и смерти, но первой, кажется, больше; и оба несчастны, как будто не понимают: главное - чувство пропорции, равновесие, золотая середина. Посмотрите на доктора Брэдшоу! Он знает, что живёт в лучшей стране на свете, в чудесном городе, где есть дивные парки и роскошные магазины, великолепные музеи и изысканные рестораны, дорогие машины и новейшие аэропланы. Все блага цивилизации. А он - достаточно богат и успешен, чтобы наслаждаться ими в полной мере. И доктор счастлив.
О, если б мог сейчас я умереть!
Счастливее я никогда не буду.
О нет! Избави Бог! Наоборот:
Жизнь будет нас дарить все большим счастьем.

P.S. Тот же классик однажды сказал: «All the world’s a stage / And all the men and women, merely Players», а жизнь, следовательно, спектакль. Но почему, почему мы вынуждены играть его без репетиций?!