Избранное в двух томах. Том 2

– Со мной ничего не будет. Потому что не может быть. Меня жизнь не колышет. Правда!

В магазине была очередь, как всегда бывает перед закрытием.

– Здесь вообще можно жить, – все еще переминаясь у входа, сказал Сергей. – Конечно, не Рим…
– У меня интеллекта хватает понять, что это не Рим.

– Зовут-то вас как?
– Зовут-то! – передразнила она. – Вятский ли, костромской ли?

– Не хочу я принимать компот от всякого.

Барак был захламлен, необжит, темен и длинен, тени бессмысленных жизней еще мотались в нем.

Позапрошлый год Семен Копков, делавший рекогносцировочную съемку острова, нашел в свежеобвалившемся береговом обрыве целый, заросший шерстью бок мамонта. Волосы у мамонта были длинные, рыжие, под ними – эдакий пух. Копкову пришла идея – связать единственный в мире свитер из мамонтовой шерсти. Два дня ножом и ногтями он драл ее, надрал, наверное, пуд и отмыл в морской воде. Рации Копков не имел, и Академия наук про того мамонта не узнала, потому что осенние штормы начисто слизнули торфяной обрыв.

Он прополоскал тряпку и положил на пол у входа. Собрал кровать, застелил. С рюкзаком сбегал в Поселок, купил электроплитку, банку консервированных персиков, чай, сахар, алюминиевую сковородку и большой кусок оленины. У него есть дом.

Море было в пятнадцати метрах, и это ему нравилось. Можно будет купаться по утрам, а зимой поддерживать прорубь. Будет нормальная психика, когда жизнь не колышет.

– В комнате на двоих можно думать, а в бараке на семьдесят коек, где по углам снег, в средине бутылки, думать нельзя.

– Балуешься водными процедурами? Блюдешь? В инженере все должно быть прекрасно. Душа, одежда и тело.

Койки стояли без проходов, вплотную одна к другой. Под байковыми одеялами храпели, стонали и вздыхали во сне мужчины.

Он шел по «коробу», чувствуя, как прогибаются доски, и вдруг тундра и лето, и все, что было связано с ними, отодвинулись, и Сергею Баклакову захотелось хорошего костюма, бритвы, бани, выпивки, еды, громкой музыки, душевного и шумного разговора.

…завхоза управления Рубинчика – невеселого человека, состоявшего из носа, ушей и печали.

Он скинул рюкзак и выпрыгнул из кузова машины. Она тут же тронулась: видно, шофер спешил в гараж, спешил к сковородке с консервами и каменному сну до следующей ездки.

– Благозаконие и благолепие, – сказал Жора Апрятин, когда последний тяжелый ящик был поднят на борт. Лишь после этого он разрешил подняться людям.

Катер пришел утром и встал на хмурой воде в километре от берега. Ближе он не мог подойти из-за отмели устья. Пришлось кое-как лейкопластырем залепить лодки. На резиновые заплаты не имелось времени и терпения.

– А кто сказал, что мы не могем? Ей-богу, могем! – крикнул Северному Ледовитому океану шурфовщик. – Могем, а, начальник?
– Могем, – утвердил Жора Апрятин.

…На середине пути лодки попали в лед. Лосиная расширялась в котловине, и течения здесь почти не было. Пленка льда протянулась от берега к берегу. Всю ночь они колотили лед веслами, осторожно проталкивали лодки. Края льда были острыми, у всех кровоточили руки, и каждую минуту ждали, что сейчас зашипит воздух и… Жора Апрятин думал о том, что, если тяжелые ящики с образцами пойдут на дно, ему останется лишь застрелиться.