Иностранка

Климакс при тоталитаризме наступает значительно раньше, чем в демократических странах!..

Мне кажется, что это бесполезно, одни рождаются миллионерами, другие бедняками. Допустим, можно разделить все поровну, но что изменится? Лет через пять к миллионерам возвратятся деньги. А к беднякам вернутся, соответственно, заботы и печали.

"Персонажи Довлатова горят значительно ярче, чем у Солженицына, но в куда более легкомысленном аду."

Занятия физкультурой облегчили ей муки полового созревания.

Кризис — это лучшее время для перестройки.

каждый из нас есть лишь то, чем себя ощущает

Лора и Фима жили так хорошо, что иногда даже придумывали себе маленькие неприятности.

Доктор, террористы не кусаются! Я был у русской женщины!

Его и ревновать-то бесполезно. Не поймет.

– Ты – сфинкс, Мария!
– Почему же свинство?! – рассердилась Муся. – Это что еще за новости! А если я люблю другого?

Постепенно из хаоса начали выступать фигуры, краски, звуки. Шумный торговый перекресток вдруг распался на овощную лавку, кафетерий, страховое агенство и деликатесный магазин. Череда автомобилей на бульваре превратилась в стоянку такси. Запах горячего хлеба стал неотделим от пестрой вывески "Бекери". Образовалась связь между толпой ребятишек и кирпичной двухэтажной школой...

Вообще, я уверен, что нищета и богатство -- качества прирожденные. Такие же, например, как цвет волос или, допустим, музыкальный слух. Один рождается нищим, другой -- богатым. И деньги тут фактически ни при чем.

Зарецкий кричал на работников социального обеспечения. На редактора ежедневной эмигрантской газеты. На медсестер в больнице. Он кричал даже на тараканов.

Зяма соответствует деликатесной лавке, как Наполеон -- Аустерлицу. Среди деликатесов Зяма так же органичен, как Моцарт на премьере "Волшебной флейты".

Десятый год Евсей питается макаронами. Десятый год таскает он армейские ботинки на литой резине. Десятый год его жена мечтает побывать в кино. Десятый год Евсей утешает жену мыслью о том, что бизнес достанется сыну. Долги к этому времени будут выплачены.

Это было редкостное единение мечты с действительностью. Поразительная адекватность желаний и возможностей. Недосягаемое тождество усилий и результатов…

Мне сорок пять лет. Все нормальные люди давно застрелились или хотя бы спились.

Юмор – инверсия разума.

Он казался таким неуклюжим под бременем великих идей. Его походка была решительной, как у избалованного слепого.

И все-таки Муся стала задумываться об эмиграции. Во-первых, это было модно. Почти у каждого мыслящего человека хранился израильский вызов.